Наблюдатели

Интересно, как можно успокоить кого-нибудь, кто знает, что все обязательно будет плохо?

Ты, если тебя дети донимать станут, мне скажи. Я могу прийти, побеседовать с ними про то, что
и звери хорошее отношение понимают. Мы все — часть природы, живые, к чему обижать друг друга…

До пятнадцати лет в лесу жил, — подтверждал он.
— Вы, может, читали в моих книгах, что папа у меня был лесник. Мы жили всей семьёй на лесном кордоне, сколько я помню себя и до пятнадцати лет, а это уже юноша, — улыбался он.
— Всё детство прошло в лесу…

— Ваша собачка не укусит?
Гермогеныч рад, что разговор завязался сам собой. Мотает головой, говорит:
— Это же Полкан, товарищ мой! Мне кажется иногда, что он всё понимает. Вроде как мы. И кошка тоже. Разве что вот не говорят.

Наутро старик просыпается в пыльной, неубранной комнате и не может понять, отчего ему хорошо.
«Видно, Таисия снилась мне», — думает он. А как снилась, какой сон был — как ни старается, вспомнить не может.

Шаги у папы большие, дыхание хриплое, громкое — можно считать на ходу вдохи-выдохи. А Игорь
не умеет так громко дышать. Может, потом научится?

Наталья Матвеевна пришла с сумкой, из которой достала рыжего зверя. Игорь, послетого как папа побил его из-за игрушечного зайца, говорил себе, что терпеть не может пушистых зверей. Но зверь оказался не игрушечный, а живой. Он дичился, глядя на тянущихся к нему детей. Наталья Матвеевна объясняла, что зверя надо гладить, едва касаясь, между ушками и по спинке, и тогда он станет мурлыкать

А у Натальи Матвеевны получалось, что это пшено раньше было травой, вроде пушицы в тундре. Должно быть, это сказка: захочешь есть, а в тундре растёт съедобная трава!

А дома папа и не глядел, как Игорь завяжет шнурки, и говорил только: «Запнёшься, нос расшибёшь — в другой раз сделаешь лучше»

Игоря успело обдать стыдом: теперь и Вилен, и Мира, и Люция, и все в посёлке узнают, как папа его бил

— Что-то тихо сидит птичка, жива ли она?
А дед отвечает:
— Жива, жива. Я её отпустил.
— Как — отпустил? — говорит бабушка, снимая с клетки скатерть.
А после спрашивает:
— Ну и зачем ты пустую клетку моей скатертью накрыл?
Дед отвечает:
— А кто вас знает? Станете бухтеть: зачем, мол, отпустил?

Бабка говорила: «С них же будет лететь шерсть! А ты лишний раз тряпку в руки не возьмёшь!» — и дед подключался: «Да где лишний раз, вообще не берёт в руки тряпку. Не скажешь взять — сама и не додумается».

Деду вся родня твердит, чтобы он пользовался такси, а он не может смириться с излишними тратами:
ведь у него есть льготный проездной билет и в троллейбусе ему всегда уступают место

И старики недовольны, что спор заканчивается, не начавшись. Дед наступает: — Могла бы и сама догадаться. Почему не смотришь, что нужно сделать по дому?

— Леночка, как бы нам помыть окна? — точно речь идёт о сложнейшей задаче по физике или о школьном проекте «Наш город в пятнадцатом веке». Леночку бесит, когда ей не говорят прямо: «Нужно
сделать то и то», — а говорят экивоками: «Как бы нам?»

Старушка улыбается ему. Она думает о том, что ей всё нравится, в старике. И когда он глупости говорит - как маленький ребёнок, - ей нравитя тоже.

Зачем должна быть на свете чья-то звенящая, дразнящая радость, если сама ты так радоваться не сможешь?

«Иногда просто живёшь, и всё, а иногда становится так странно. Я есть, и я вижу тебя. Ты ходишь, тарелки моешь. Ты есть, и это всё есть. Небо, звери. Я не знаю, как про это сказать...».

Иногда просто живёшь, и всё, а иногда становится так странно. Я есть, и я вижу тебя. Ты ходишь, тарелки моешь. Ты есть, и это всё есть. Небо, звери. Я не знаю, как про это сказать...