Цитаты из книги Krieg und Frieden

Сказанное слово - серебро, несказанное - золото.

Рассказать правду очень трудно, и молодые люди редко на это способны.

...Ну а потом что? Что я буду делать? И тотчас же отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах как славно!

Час терпеть, а век жить.

Надобно жить, надобно любить, надобно верить.

Начальники: господин генерал Вимпфен, граф Ланжерон, князь Лихтенштейн, князь Гогенлоэ и еще Пршппшипрш, как все польские имена.

Вы говорите: я не свободен. А я поднял и опустил руку.

Душа, которая всегда стремится к бесконечному, вечному, совершенному, никогда не может быть покойна.

Когда умирающее есть человек, и человек любимый - ощущаемый, тогда, кроме ужаса перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая, так же как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.

Сколько бы раз опыт и рассуждение ни показывали человеку, что в тех же условиях, с тем же характером он сделает то же самое, что и прежде, он, в тысячный раз приступая в тех же условиях, с тем же характером к действию, всегда кончавшемуся одинаково, несомненно чувствует себя столь же уверенным в том, что он может поступать, как он захочет, как и до опыта.

Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, - сказал он. - Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.

Они, они одни знали, что такое была для них их жизнь, и поэтому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.

Его посадили в часовню – часовня для них была ведь только место.

Он испытывал новое для него счастливое чувство независимости, похожее на то, которое испытывает богатый человек, оставляя все прихоти роскоши и отправляясь с сумкой путешествовать в горы Швейцарии.

Соня была счастлива. Ей ни раненые, ни Москва, ни отечество не нужны были ни на грош. Ей нужно было счастье семьи, дома, в котором она жила.

– Они хотят еще – ну, и задайте им, – сказал он, и триста пятьдесят орудий продолжали бить, отрывать руки, и ноги, и головы у столпившихся и неподвижных русских.

Князь Андрей закрыл глаза, и ему еще более хотелось плакать нежными любовными слезами над людьми, над собой и над своими заблуждениями.

Раненых и убитых он не видал (по крайней мере он думал так, хотя он проехал уже мимо сотни таковых).

Пьер редко видел утро. Он вставал поздно, и впечатление холода и утра соединялось в его впечатлении с ожиданием чего-то страшного.