Цитаты из книги The Dream

Атласная, не смотря на свою развращенность, удивлялась, как это принц и эти господа во фраках не гнушаются в обществе фигляров ухаживать за голой женщиной, и думала про себя, что светские люди не очень-то чистоплотный народ.

Он верил в дьявола. Нана, ее смех, ее грудь и широкие бедра, эта женщина, насквозь пропитанная пороком, смутно представлялась ему воплощением дьявола. Но он дал себе обет быть твердым. Он сумеет защитить себя.

И никто не смеялся над этим странным смешением, когда подлинный принц, наследник престола, пил шампанское, которым угощал актер, и прекрасно чувствовал себя на этом карнавале богов, на этом маскараде королевской власти, в обществе театральной горничной, падших женщин, фигляров и торговцев живым товаром.

Никто больше не шутил. Теперь все чувствовали себя придворными. Этот театральный мирок продолжал и в
действительной жизни под жгучим дыханием
газа разыгрывать фарс всерьез.

Как бы то ни было, не следует ни с кем ссориться - это лучший способ вернуть утраченное.

Нет ничего предосудительного в том, где можно усмотреть обыкновенное любопытство.

Карнавал богов, Олимп, смешанный с грязью, поруганная религия, поруганная поэзия - все это необычайно пришлось по вкусу завсегдатаям премьер, людей образованных охватила жажда кощунства; они попирали ногами легенду, превращали в прах все образы античности.

Жизнь совсем уж не такая забавная штука.

Право, мир скверно устроен. Нападают на женщин, а кто ж, как не мужчины, портят их, требуя от них всяких пакостей...

Большое распутство рано или поздно приводит к глубокому благочестию.

Ах, как мне надоели мужчины!

Не только мелкий люд наслаждается вволю, немало найдётся и знатных особ, залезших по уши в грязь, ещё глубже, чем другие.

Ей, правда, было немного страшно, так как наиболее приличные были в то же время наиболее омерзительными. Животная похоть выявляла во всей полноте своих чудовищных вкусов и утончённой развращённости.

В объятиях юного Жоржа Нана снова чувствовала себя пятнадцатилетней девочкой. от его нежной ласки в ней, уже привыкшей к мужчинам и пресыщенной, словно вновь распускался цветок любви. Временами она внезапно краснела, трепетала от волнения, иногда же у неё появлялась потребность смеяться или плакать; в ней вдруг заговорила беспокойная девственность, полная стыдливых желаний. Никогда ещё не испытывала она таких трогательных чувств.

Она от всего сердца угощала в его лице пинками Тюильри, величие императорского двора, державшееся на всеобщем страхе и унижении. В этом выразилась ее месть обществу, ее исконная ненависть, впитанная с молоком матери.

У нее была инстинктивная потребность унижать людей; ей мало было уничтожать, она стремилась смешать с грязью. Прикосновение ее холеных рук не только оставляло отвратительные следы, оно разлагало все, что было ими сломано.

Содрогаясь, он поддавался всемогущему очарованию ее пола, подобно тому, как падал ниц перед неведомой необъятностью неба.

Мюффа покорялся силе любви и веры, двух рычагов, движущих миром.