La Débâcle

— Разве можно знать, что стрясется?.. Знаете, пули ни для кого и для всех!

Разве в сражениях не таится неожиданность, внезапный поворот, которые впоследствии делаются достоянием истории?

Он упрямо верил, что старый французский солдат, побеждавший в Африке, в Крыму, Италии, непобедим.

Теперь, когда сражение уже началось, ослабевшая дисциплина, которая еще держалась на страхе, окончательно расшаталась.

Вдали виднелась лишь колокольня Седана, и на ней часы отбивали время.

А там что? Не потухают ли внезапно огни, не раздаются ли отдельные вскрики? Это растет смертная тоска, охватывая последнюю ночь, в испуганном ожидании дня.

Судьба была обязана сотворить чудо ради Франции, которую она так долго венчала славой!

Морис знал, что в груди Жана сердце бьется чувством человечности, и гордился его силой, помощью, самопожертвованием, а Жан, не раздумывая над своими ощущениями, был счастлив, что оберегает в своем друге утонченность и ум, которые в нем самом пребывали в зачаточном состоянии.

Немецкая пехота приближалась с молниеносной быстротой, а французские полки, измученные, парализованные, только топтались на месте.

Офицеры помрачнели, поддавшись тяжелому настроению в предвидении катастрофы, навстречу которой они шли.

О, эта армия отчаяния, армия гибели, посланная на верную смерть ради спасения династии! Вперед! Вперед! Без оглядки, в дождь, в грязь, к уничтожению!

106-й полк наконец оставил плоскогорье и двинулся в преступный поход на Маас, в неизвестность.

Армия в состоянии полного разложения окончательно превращалась в толпу, лишенную веры и дисциплины, в стадо, которое ведут куда попало, на убой.

Прошло только несколько часов, и было решено идти на гибель. (...). То была ночь преступления, гнусная ночь убийства целой страны; армия попала в беду, сто тысяч человек были посланы на заклание.

— Странно все-таки отступать в шесть часов вечера под угрозой опасности, а в двенадцать часов ночи идти напролом, навстречу этой же самой опасности, когда положение ничуть не изменилось!

В ратуше какой-то адъютант сказал во всеуслышание, что императрица и совет министров опасаются революции в Париже, если император оставит Базена и вернется.

Все знали, как настойчиво императрица-регентша и совет министров побуждали армию идти вперед.

Морис заговорил вполголоса, про себя, о начальниках:

— Они скорей глупые, чем злые, это ясно, и им не везет! Они ничего не знают, ничего не предвидят; у них нет ни плана, ни мыслей, ни удачи… Да, все против нас, нам крышка!

Скоро в это августовское утро опять показалось солнце, торжествующее солнце.

Многие солдаты с великим удивлением убедились, что, вместо того чтобы продолжать отступление, они поворачиваются спиной к Парижу и направляются на восток, в неизвестность.