Цитаты из книги Les Misérables

"Я, который был самым жалким из людей, самым несчастным, который проползал шестьдесят лет на коленях, выстрадал все, что только может выстрадать человек; состарился, не быв никогда юным, прожил жизнь без семьи, без родителей, без друзей, без жены, без детей, оставлял капли своей крови на всех камнях, на всех шипах, на всех межевых столбах, вдоль всех стен, - в тот момент, когда я почувствовал себя вознагражденным за всё, когда всё прежнее миновало, когда я достиг цели, когда получил то, чего хотел, когда мне стало хорошо, легко, когда я всё искупил, всего добился, - всё это должно исчезнуть! Я могу лишиться Козетты и с нею жизни, радости, души - и всё это только потому, что какому-то долговязому дураку вздумалось шататься по Люксембургскому саду."

– В шестнадцатом веке пушки были нарезные, – заметил Боссюэ. – Да, – подтвердил Комбефер, – это увеличивает силу удара, но уменьшает его точность. Кроме того, при стрельбе на короткую дистанцию траектория не имеет нужного угла, парабола ее чрезмерно увеличивается, снаряд летит недостаточно прямо и не в состоянии поразить то, что встретит на своем пути. А в сражении это тем важнее, чем ближе неприятель и чем чаще должна стрелять пушка. Этот недостаток натяжения кривой снаряда в нарезных пушках шестнадцатого века зависел от слабости заряда, а слабые заряды в подобных орудиях отвечали требованиям баллистики и способствовали сохранности лафетов. В общем такой деспот, как пушка, не волен делать все, что захочет; ее сила, в сущности, большая слабость. Скорость пушечного ядра только шестьсот миль в час, тогда как скорость света – семьдесят тысяч миль в секунду. Таково превосходство Иисуса Христа над Наполеоном.

«Тут отбитое дно бутылки признается в пьянстве, ручка корзины рассказывает о прислуге, тут огрызок яблока, претендовавший на литературность мнений и в конце концов ставший опять простым огрызком, поверхность большого су откровенно покрывается медной ржавчиной, луидор, попавший сюда из игорного дома, соприкасается с гвоздем, с обрывком веревки, на которой повесился самоубийца, посиневший выкидыш валяется, завернутый в тот самый украшенный блестками наряд, в котором танцевали в опере во вторник на прошедшей Масленице, судейский берет, который судил людей, валяется вместе с рванью, бывшей некогда юбкой кокетки. Все, что подкрашивалось, здесь только пачкается. Последняя завеса сорвана. Сточная канава цинична. Она позволяет себе говорить все.»