Чертова кукла

Я зла, очень зла. Оттого, что и я, может быть… тоже очень несчастна.

– В свое, что есть в вас хорошее, верьте.
– Мало хорошего! – печально усмехнулся Михаил, и тут же, словно за нитку кто перед ним продернул, увидал он свои дни и себя в них, то самоуверенным, то бессильно злым, то порывисто-самоотверженным, то мальчишески-дерзким, часто пошлым, часто холодным, но всегда, тупо ли, остро ли, страдающим.
– Что ж, я привык… один, – пробормотал он, отвечая на какую-то свою неясную мысль.

Причинить другому вред – это значит поставить человека в такое положение, которого он сам для себя не хочет. Глубже этого «не хочет для себя сам» – я не сужу. И одним тем, что я нисколько не буду заботиться о пользе других, я избегну громадного вреда, какой мог бы тут принести, вмешиваясь в чужие желания.

Если бы ваш способ добывания денег был вам приятен, доставлял вам удовольствие – вы были бы вполне правы. Если бы даже он вам был безразличен – ну, куда ни шло, ничего. Но так как вы вечно дергаетесь, мучаетесь, нервничаете, глядите совсем в другую сторону – то, ей-Богу, глупо так над собой насильничать. До того навинтились, что уж о самопрезрении заговорили. А себя крепко любить надо. Поняли?

Но меня как-то вся моя жизнь мучит. И, право, не с кем слова сказать.

Пленник мой бедный, заставляешь себя думать о «свободе других», а сам-то? Я понимаю, тяжело признаться, что не веришь в то, чему верил (хотя это тяжесть предрассудка) – однако есть же разум, есть же свобода, есть же очевидность! Не веришь ты больше никому и ничему! И остаешься, стиснув зубы, все с теми же людьми, – из-за чего, ради чего? Ради «долга»? Что это за тупость? Весь в веревках, – да еще в каких-то воображаемых!

Я встал поздно. Лениво прошёл в столовую, лениво не допил своего кофе и, помня приказание, в сад не пошёл, а вяло слонялся по комнатам. Приняться за что-нибудь не было силы.

Литературу я любила нежно и ревниво, но никогда не "обожествляла" ее: ведь не человек для нее, а она для человека.

Заиграла Россия, запила, — горе веревочкой завила, дрался народ, кружился, — в канаву завалился, да и посейчас там.

• Вот вам! Депутаты! - жаловалась она потом. — Может, и умный был человек, а попал в депутаты - вертится, как карась на огне, мычит, слова путного не добилась. Оглядыва-ется. Заяц, не человек. Посадить бы депутатов этих всех, вот имело бы смысл.

  
  

  
  

«Вот и нет Юрия, — думает слабыми, одетыми в печаль мыслями.— Нет, опять нет, точно и не было никогда. Был? Не был?..»

И было у нее на душе мутно, вопросительно, недоуменно. Не о себе, не о своем, не о Михаиле... Нет, в глубине — ясно, тихо, твердо. А вот тут, близко, около, вьется что-то, и грозное, и неуловимое, и непонятное — серое.

Я — как Юрий... только в том и разница, что все ему дает радость, а мне все — страдание...

— Что ты тогда? Ведь ты как червяк погибнешь...

Почему она должна погибнуть как червяк — было неизвестно. Но Юрий это сказал тоном, не допускающим сомнения, и у Мурочки внутри все даже похолодело.