Путешествие внутрь страны

Тут собор, расходясь тремя широкими лестницами и мощно упираясь в землю, напоминает корму старинного галеона. В нишах контрфорсов стоят вазы, точно кормовые фонари. Земля возле горбится пригорком, а над краем крыши виднеются верхушки башен, словно добрый старый корабль лениво покачивается на атлантических валах. Еще миг - т он отойдет от тебя на сотню фунтов, взбираясь на гребень следующей волны. Еще миг - распахнет окошко, и старинный адмирал в треугольной шляпе, высунется из него с подзорной трубой. Старинные адмиралы больше не плавают по морям, старинные галеоны все давно сломаны и живут теперь только на картинах, но этот собор, который был собором, когда они еще и не начинали бороздить моря, по-прежнему город высится на берегу Уазы.

Действительно, если вам показывают что-либо такое, за что вы заплатили, вы почти наверняка останетесь довольны. Если бы с нас брали по десять су с головы за созерцание заката или если бы Господь посылал сборщика с бубном перед тем, как зацветет шиповник, как громогласно упивались бы мы этими красотами! Но глупые люди быстро перестают замечать подобные вещи, как и добрых друзей, а некий Всеобщий торгаш катит себе в своей рессорной тележке, не замечая ни цветов по обочинам дороги, ни небесных красок у себя над головой.

Во время путешествия не следует вести переписку. Даже самому писать-то непонятно зачем, а полученное письмо — смерть для радостного чувства каникул. Я бегу от своей страны и от себя. Я хочу ненадолго полностью погрузиться в новую обстановку, как в новую стихию. На некоторое время я отказываюсь от моих друзей и привязанностей. Уезжая, сердце я оставляю дома в ящике стола или отправляю его вперед с моим чемоданом, рассчитывая, чтобы оно будет ждать меня в назначенном месте. Когда я окончу путешествие, то прочитаю все ваши прелестные письма с надлежащим вниманием. Но, видите ли, я истратил столько денег и столько раз ударил веслом по воде единственно ради желания побывать за границей, а вы вашими новостями насильно переносите меня домой. Вы натягиваете шнурок, и я чувствую, что я птица не привязи. Вы по всей Европе преследуете меня мелкими неприятностями, а я и уехал-то только ради того, чтобы их избежать. На войне жизни не бывает отпуска, мне это известно, но неужели невозможно освободиться хотя бы не неделю?

Конечно, изо всех ароматов на свете аромат деревьев самый чудесный и бодрящий. Море имеет резкий, сильный запах, который ударяет в ноздри, точно нюхательный табак, и напоминает об открытой воде и больших кораблях. Благоухание же леса, близкое к аромату моря по своим тонизирующим свойствам, гораздо нежнее. Кроме того, запах моря постоянен, а ароматы леса разнообразны до бесконечности. Со временем дня изменяются не только их сила, но и характер. К тому же, разные деревья (в этом легко убедиться, бродя по лесу) окружены своей особой атмосферой. Обычно преобладает аромат еловой смолы, но некоторые леса более кокетливы, и дыхание Мормаля, доносившееся до нас в этот дождливый день, было пропитано тонким ароматом цветущего шиповника.

Несомненно, беднейшие слои населения в нашей стране отличаются большей добротой и милосердием, чем те, кто богаче их. И мне кажется, что это главным образом зависит от того, что у менее преуспевающих людей границы между различными сословиями не так резки. Рабочий или торговец не в силах отгородиться от своих менее зажиточным соседей. Если он позволяет себе какую-нибудь роскошь, на него смотрят глаза дюжины людей, для которым подобные расходы недопустимы. А что же более прямым образом может вести к состраданию? Вот так бедняк, бредя по жизни, видит ее такой, какова она на самом деле, и знает, что каждый проглоченный им кусок отнят у других голодных.
Когда же человек достигает известного благополучия, с ним случается то, что бывает с воздухоплавателем, который поднимается на воздушном шаре: он проходит через слои облаков, и весь подлунный мир делается для него невидимым. Он созерцает только небесные тела, подчиненные известному порядку, которые блестят, как новенькие. Он обнаруживает, что Провидение трогательно о нем заботится, и невольно уподобляет себя лилиям и жаворонкам. Но с каким скромным видом восседает он в своем открытом ландо!

Прекрасно! Так какое же право имеет тот, кому это респектабельное занятие не нравится, мешать другим взгромоздиться на козлы своего омнибуса? Предположим, мне не нравится какое-нибудь кушанье, а вы говорите, что все остальные, сидящие за столом, страшно любят его. Что я должен делать? Полагаю, не доедать этого кушанья до конца. Почтенное занятие — вещь хорошая, но она не может пересиливать всех остальных соображений. Я не говорю, что это дело вкуса, отнюдь нет, я только хочу заметить: если занятие не нравится человеку, кажется ему ненужным, обременительным и бесполезным, то будь оно так же почтенно, как английская церковь, чем скорее он бросит его, тем для него же лучше.

Мне кажется, созерцание жизни, в которой человек не принимает участия, парализует его личные желания. Он довольствуется ролью зрителя. [...] Там, где вы пустили какие-то корни, вы волей-неволей не остаетесь равнодушным. Вы участвуете в жизни, ваши друзья служат в армии. Но в чужом городе, не настолько маленьком, чтобы он сразу стал привычным, и не настолько большом, чтобы обхаживать путешественников, ты оказываешься так далеко от всего, что просто забываешь, как можно в чем-то участвовать; вокруг нет ничего по-человечески близкого, и ты уже не помнишь, что ты человек. Может, даже и перестаешь быть человеком.