О борьбе с проституцией

...если мы признаем проституцию нормальным ремеслом вровень со всяким другим, то, с этого момента, проститутка достойна жалости не только не более, но даже менее, чем кто-либо из работниц, ибо экономически она поставлена лучше всех, а с соображениями «половой морали», заставляющими нас сожалеть о ней ныне, что же мы будем считаться, раз условились «половую мораль» зачеркнуть? Вместо страдающей, униженной и оскорбленной женщины остается уже наголо лишь «предмет потребления», которому тем сытнее существовать на свете, чем больше на него спрос.

Если мужчина зарабатывает рубль там, где женщина 30 копеек, то остальные 70 копеек у неё есть соблазн, а гораздо чаще горькая необходимость приработать ценою своего тела. Но, если женщина зарабатывает тоже рубль, соблазн и необходимость эти исчезают сами собою, и к услугам проституции остается только крайне незначительный процент «прирожденных проституток». Их генезис хорошо исследовали Ломброзо и Ферреро (у нас Тарновский), но — по хорошем исследовании — впали в ошибку, уничтожившую все плоды их работы: исключения возвели в правило и единицы, в тип. Работы Тарда, Лорана, Лакассана, Франца Листа, А. Коха, Бэра разрушили правоверные теории о прирожденно-преступной и прирожденно-проституционной расах, столь модные лет двадцать назад. Что касается до «прирожденной проститутки», то одна из почтеннейших русских писательниц по вопросу, убежденная ломброзистка, признается, что «расовые признаки» наблюдала ясно выраженными только на трех женщинах из сотен исследованных ею за десяток лет. Словом, повторяю, неэкономические привносы в проституцию столь незначительны, что их почти не стоит считать в составе «социального порока»: как скоро умрет экономическая проституция, слово проститутка потеряет свое позорное значение, ибо проституция станет тогда символом уже не антиморального промысла, но просто половой болезни, и проститутку общество примется лечить, как опасную больную, как выродившееся существо с пониженным самосознанием.

Сравнивать проституционный вопрос с рабочим не удобно, ибо он, относительно, все-таки узок: рабочий вопрос — столь широкая сила, что и женский-то вопрос вливается в него, — хотя и равноправно и равномощно, — как Кама в Волгу. При том же рабочий вопрос неразлучен с элементами дешевого производства на спрос и механических двигателей, каковых элементов в вопросе проституционном не имеется и иметься не может. Если проститутка — рабочий, то — лишь кустарь, не только до электричества, но и до Уатта. Рабочий вопрос централизует в силу завод, рудник, фабрика. Никакие преуспеяния проституции не могут создать фабрик полового наслаждения, ибо оно, по самому существу своему, индивидуально и — увы! — шаблон машины здесь пасует, и потребности в «половой машине» у человечества так мало, что её никто до сих пор не пожелал изобрести, — хоть обыщите весь список привилегий, выданных департаментом торговли и мануфактур, со дня его основания. Стало быть, — даже в самой растяжимой аналогии, — проституция — только кустарное ремесло, за личный ли страх кустаря, в наемной ли группе от хозяина, в той ли наконец «ассоциации», которую мечтала создать с подругами своими Ирма, героиня г. Владимира Ж. Из кустарного состояния сей промысел, волею природы, никогда не выйдет, а следовательно, — за исключением законов рыночного спроса и предложения, — остальные аналогии рабочего уклада терпят здесь крушение. Попытка навязать обществу взгляд на регламентацию, как на фабричное законодательство, — старая штука

Против грубой идеи, что проституция предохранительный клапан общественной безнравственности, спасающий от поругания буржуазную семью, с негодованием восставала еще сатира Огюста Барбье. У нас от неё с брезгливостью отказываются даже пиетисты, вроде пастора Дальтона. Г. Владимир Ж. приравнивает своих гордых илотизмом, проституток к крепостным мужикам, которые 50 лет назад могли сказать барину для того мы мякинники, чтобы ваша милость могла купать цыганок в шампанском… Если бы была раса, способная провозгласить о себе такое «для того, чтобы», ей нечем было бы гордиться в себе, пропащая бы эта была раса. Потому, что решительно нелестно чувствовать себя скотом, сознательно обрекшимся есть мякину, чтобы другой скот мог купать цыганок в шампанском. И никакою гражданскою провиденциею тут утешиться невозможно: нечему. И русский крепостной мужик никогда и ничуть не гордился своею крепостью, а, напротив, ненавидел ее всеми силами своей души. И, уж если говорить от его имени, то формулу, вложенную в его уста г. Владимиром Ж., надо снабдить знаком вопроса — и очень резко: — Разве для того мы едим мякину по праздникам, чтобы ты мог купать цыганок в шампанском?! Умные и чуткие государственные люди слышали этот вопрос, со дней Пугачевщины, через Радищева и декабристов, до дней Александра II с его страшно глубокою и многознаменательною речью к московскому дворянству: начнем раскрепощение сверху, чтобы оно не началось снизу...