О писателях-самоучках

Наше несчастие - пассивное отношение к жизни, мы любим быть пессимистами и любим хвастаться своим пессимизмом. При этом нами, кажется, не замечено, что европейский пессимизм является результатом чисто физического утомления - устают люди от большой работы, на которую они непрерывно расходуют свои жизненные силы, видят несоответствие результатов труда с запросами духа и - немного нервничают. Но на Западе пессимизм не ослабляет энергии, не может задержать темпа жизни, там он миросозерцание, не затрудняющее роста культуры, наоборот - он обогащает культуру новыми огнями и цветами гордой человеческой мысли, упорного в своём творчестве духа.
А у нас пессимизм - мироощущение, органический порок, ибо действительность для русского народа не есть плод его познания, результат его деяний, она в его глазах нечто враждебное ему, организующееся в те или иные формы помимо его воли. Я уже не говорю о том, что пессимизм "по-русски" - в народе выражается в таких формах, каковы самосожжения, "красная смерть", "Терновка" и прочие ужасы, в литературе же - он неуклюж, лишён изящества, мысли и красоты и всюду является чем-то "во сто лошадиных сил".

Очень может быть, что в моём очаровании бодрыми песнями, которые начинает петь русский народ, я и преувеличиваю значение этих песен, если это так - строгий и неподкупный общий наш судья - завтрашний день разочарует меня. Укажу также, что мне известны и я всегда держу в памяти умные и верные слова Гизо:
"Даже не желая обманывать других, писатель начинает с того, что обманывает сам себя: чтобы доказать то, что он считает за истину, он впадает в неточности, которых сам не сознает или которые кажутся ему незначительными, а его страсти заглушают его сомнения".

...становится жутко за страну, где интеллигенция почти через каждое десятилетие аккуратнейшим образом с головой погружается в болото фатализма и приходит к самобичеванию и самооплеванию, ошибочно именуя это неизящное занятие самоусовершенствованием.

Искренно говорю – я никого не хочу обидеть. Зачем? Российский интеллигент сам себя превосходно обижает, он делает это всегда с болезненным каким-то усердием и сладострастием, точно Ф. М. Достоевскому экзамен по науке самоистязания сдаёт.

Но – хотелось бы сказать: «Господа, если вас тошнит, не выбегайте на улицу во время этого процесса, по улице живые, здоровые – новые люди и дети ходят, и юноши, а им вредно смотреть, как вас вывёртывает!»

В молодой и милой стране нашей люди юны и чутки и по юности своей – чудесно восприимчивы ко всему, а истерия и всякие судороги – заразительны, и это надо бы помнить из уважения к жизни, к родине, к человеку! А из уважения к себе – не кричи, не стенай и, если пришло время умирать – умри в одиночестве, это и красивее и гигиеничнее.

Мне, надеюсь, не поставят в вину такое отступление и не примут его как выходку злую, – я говорю с великою болью за всех, кому больно, с глубокой тоской за всех, кому тошно, но – с ещё бо'льшим страхом за молодых людей, которые поднимаются от земли навстречу культуре, – поднимаются «весело», с «протянутыми к творческой работе руками» и которым вы нужны как друзья, как учителя, а не как примеры всяческих духовных искажений.