Кот ушел, а улыбка осталась

Из-за угла тюремной стены появилась женщина в темном платке и в длинной до пят коричневой рубахе, подошла к верблюду, взяла его под уздцы и повела. Израильская ассистентка Эсфирь побежала за ней и остановила. Женщина начала что-то громко выговаривать, размахивая руками.
— Чего она хочет? — по рации спросил Саша Кляйн.
— Не понимаю! — по рации сообщила Эсфирь.
— Зураб! Где Зураб?!
— Только что здесь был.
— Она говорит, что она жена хозяина верблюда, — перевел бедуин на ослике, — она деньги хочет.
Женщине заплатили. Она вернула верблюда на место. Пока торговались, солнце ушло.
— Можно и осла поставить рядом с верблюдом, — предложил бедуин. — Еще больше будет на Афганистан похоже.
— При чем тут Афганистан?
— Здесь всегда про войну в Афганистане снимают.
— Осел не нужен, — сказал Юсов. — И эта дама не нужна.
К верблюду шла другая женщина, в темно-красной до пят рубахе.
— Скажи ей, — обратился Саша Кляйн к бедуину, — чтобы шла быстрее. Она у нас в кадре.
Бедуин что-то крикнул, женщина пошла быстрее, подошла к верблюду, взяла его под уздцы и повела.
— Скажи ей, чтобы поставила верблюда на место. Бедуин что-то крикнул женщине. Она ответила.
— Говорит, верблюд устал. Пока не заплатите, не даст его снимать.
— Скажи, что мы за верблюда уже заплатили, если не вернет на место, я полицию вызову, — сказал Саша Кляйн.
— Вы заплатили третьей жене хозяина верблюда, а это первая.
— И сколько у него жен?
— Пять.
— И всем надо платить?
— Да, всем. А можно мне.
— А тебе за что?
— Я хозяин верблюда.

— А вы слышали, как Георгий Николаевич поет? — вдруг спросила Мила. — Он замечательно поет. Гия, спой, пожалуйста!
— Здесь?
— Здесь. Только нужна гитара, — сказала Мила жене посла.
Я энергично отказывался, но кто-то принес гитару, кто-то поставил стул, а Мила объявила по-английски:
— Господа, идите сюда, для нас будет петь режиссер Данелия.
Кошмар! Голоса нет, играть не умею (три аккорда для своих). Куда деваться? Сел, взял гитару, она оказалась шестиструнной, и я, как утопающий за соломинку:
— Господа, это шестиструнная гитара, а я играю на семиструнной. Здесь другой строй.
— Ты настрой гитару, как тебе удобно, а мы подождем, — сказала Мила.
Пока я перестраивал гитару, вокруг меня собрались все: американский посол со своей женой, дипломаты из других посольств, наши чины, их шпионы, наши разведчики, прогрессивный поэт, модный художник, красавица актриса и мой старый приятель-актер Евгений Моргунов.
Я настроил гитару и запел слабым голосом: «Уткнув в стекло свой черный нос, все ждет и ждет кого-то пес…»
Когда я допел, раздались жидкие аплодисменты, а восторженная Мила воскликнула:
— Прелестно, правда!
— Энрико Карузо! — зычным голосом поддержал ее Моргунов.
Кто такой Карузо, не все дипломаты знали и на всякий случай согласились, но спеть еще меня никто не попросил. Я прислонил гитару к стулу и слинял. И больше на приемы в американское посольство не ходил

Если бы кто-нибудь предложил мне:
— Если хочешь, можешь заново родиться и выбрать место рождения. Например, Сан-Франциско, Париж, Амстердам, Монако, выбирай любое, хоть острова Фиджи!
Я бы ответил:
— Хочу родиться в СССР, в Тбилиси, в 30-м году.
— Почему? Ведь за время твоей жизни в вашей стране столько было тягот и напастей! Бедность, концлагеря, расстрелы, война, голод, разруха…
— Ладно, ладно, хватит, сам знаю… Хочу родиться только там и тогда, где родился. Если я появлюсь на свет где-то в Голландии или Франции, я не встречу по дороге жизни своих близких и друзей. Будут попадаться другие. Может, даже хорошие. А на хрена мне хорошие голландцы или хорошие французы?!Мне нужны мои, какие они есть! И те, кто живы, и те, кто в памяти.

В отличие от меня Рост сегодня уже обежал вокруг пруда, написал статью, чинил кровлю мастерской, встретил на вокзале знакомого своего знакомого, правил гранки в редакции, покупал подарок внуку, был в больнице у родственника из Киева, на выставке своих фотографий, на дне рождения вдовы друга и на поминках известного философа. Его мечта — спокойно сидеть в кресле и смотреть телевизор. Он устал. А я с утра до трех часов дня писал книгу, а потом изнывал от безделья (читать мне уже трудно, быстро устаю). Мне охота поговорить, пофилософствовать. Бывает, мы смотрим футбол или теннис, я говорю, говорю, Юра слушает, слушает.
— Все имеет свой возраст. Вселенная. Звезды. Земля. Человечество, — рассуждаю я. — Все когда-то родилось и когда-то исчезнет. И человечество тоже. А я не могу понять, в каком оно теперь возрасте? Толи в подростковой глупости, то ли в старческом маразме… Юра, ты как считаешь?
Молчание.
— Ты как считаешь? — говорю я громче.
— Да, Маша Шарапова хорошо играет, мощные удары, — громко говорит Юра. — Молодец.
— А по поводу того, что я сказал?
— А что ты сказал? Гия, я тебя предупреждал, говори чуть громче, а то я не все слышу. (Часто я забываю, что наступила пора, когда с друзьями надо говорить чуть-чуть громче.)

Пожилой Алексей Яковлевич не понимает и не принимает перемен. Поскольку в магазине товаров нет и продавать нечего, он в своем кабинете с утра до вечера смотрит телевизор. А там на его глазах летит в пропасть страна. Падают самолеты, переворачиваются поезда, тонут корабли, закрываются заводы, институты, шахты, о мостовую стучат касками шахтеры, бастуют врачи и учителя. Льется кровь в Карабахе, в Приднестровье, в Абхазии, сотни тысяч беженцев. И все это перебивается рекламой американских шампуня, женских прокладок, памперсов и лака для ногтей. В итоге Алексей Яковлевич не смог сдержаться, схватил со стола гипсовый бюст Ленина, всю жизнь почитаемого им вождя мирового пролетариата, и запулил им в экран телевизора. Экран разбился, телевизор замолк. Когда сняли этот кадр, Женя сказал:
– Ты не представляешь, какое я получил наслаждение! Только теперь такая проблема. Сейчас приеду домой, а там по ящику та же реклама идет. А вот запулить в экран пепельницей побоюсь, Ванда ругаться будет (Ванда – жена Леонова).
– Знаю только один способ: не включай телевизор, – сказал я.