Сны деревни Динчжуан

— Все равно помирать, так лучше вместе — Все-таки пусть я помру первой, — говорит Линлин. — Тогда ты мне похороны устроишь, только не вздумай в погребальные тряпки меня обряжать, а купи красивое платье. Два платья: одно алое, я с детства люблю алый. И белое, траурное. И переодевай меня, сначала в алое, потом в белое, потом обратно.

Дядя говорит:

— Еще я тебе куплю красные туфельки на каблуке, как носят девушки в Кайфэне.

Линлин задумалась, надолго задумалась, и вдруг вся ее беззаботность исчезла, Линлин испытующе заглянула дяде в глаза и сказала:

— Нет, все-таки пусть ты помрешь первым. Если я помру, а ты жив останешься, у меня сердце будет не на месте.

— Если ты помрешь первой, я тебя как следует похороню, — подумав, сказал дядя. — Потом сам помру, и отец с братом меня похоронят. А если я помру первым, вдруг они тебя закопают как попало?

— Так оно так, но пока ты живой, сердце у меня не на месте, — сквозь слезы ответила Линлин.

— Чего оно не на месте?

— Ничего.

Так они спорили, так они упрекали друг друга, и наконец Линлин сказала:

— Давай тогда вместе помрем.

Теперь наконец «Сны деревни Динчжуан» уходят к издателю, но я понимаю, что вместо рукописи передаю ему отлитую в слова безнадежность. Сам же я вновь остаюсь один на один с реальным миром. Не знаю, удалась ли мне эта книга, но могу честно сказать, что пожертвовал для нее даже не силами, а частью самой жизни, отмеренного мне века. Редактируя рукопись, я сократил роман почти на треть, и на оставшихся страницах сосредоточена вся моя любовь к жизни, вся неуклюжая страсть к литературе, как я ее понимаю.

Теперь читатели и критики могут сколько угодно ругать мой роман, как угодно его поносить, на любые выпады я твердо и честно отвечу: «“Течение времени”, “Поцелуи Ленина” и “Сны деревни Динчжуан” написаны кровью моего сердца, кровью моей жизни». Вы вольны не читать ни одну из этих книг, но если все-таки возьметесь, мне нечего стыдиться. Моя совесть перед вами чиста. Меня беспокоит одно: вместо радости, которой полон этот мир, «Сны деревни Динчжуан» принесут вам лишь жгучую боль. За это я хочу попросить у вас прощения.

Прошу прощения у всех читателей, которым причинил боль.

— Бери все, что приглянется, что на гроб сгодится — все твое.

Ходят по коридорам, бродят по комнатам, заглядывают в пристройки и видят, что школа вконец опустела, ни щепки не осталось. Исчезли все парты, столы, стулья и лавки, доски и штативы, учительские кровати, рамы с зеркалами и даже деревянные сундуки, куда учителя ск ладывали свое добро и книги. В учительской пустота и разгром, на полу листы из тетрадок и грязные носки. В классах тоже пусто, весь пол в клочках бумаги, весь пол в огрызках мела, весь пол в толстой пыли. Только в жилых комнатах валялись узлы с добром, а больше ничего не осталось. И на кухне стояли мешки с продуктами, а больше ничего не осталось.

Все распределили.

Все растащили.

И в Динчжуане открылся кровяной промысел.
Бах — и люди наперегонки понеслись продавать кровь.
За ночь в нашей невеликой деревеньке появилось больше десяти кровпунктов. Кровпункт при уездной больнице, кровпункт при волостной больнице, кровпункт при волостной управе, кровпункт при полицейском участке, кровпункт при орготделе, кровпункт при агитпропотделе, кровпункт при отделе образования, кровпункт при управлении торговли, гарнизонный кровпункт, кровпункт Общества Красного Креста, кровпункт при ветпункте и кровпункт при случном пункте, и такой кровпункт, и сякой кровпункт — прибил вывеску, написал на ней нужные иероглифы, посадил двух медсестер и счетовода, и кровпункт готов.
Кровпункты стояли и на краю деревни, и на перекрестках, под них приспосабливали пустующие дома, а один открылся прямо в бывшем коровнике: подмели там немного, принесли в коровник старую дверь, отмыли, бросили плашмя на ясли, разложили на ней спирт, шприцы, иглы, а склянки под кровь подвесили на перекладине — вот и все, пошла торговля.