Читать мне приходится особенным образом: впитывать всеми порами всё, что мне может пригодиться, если не сейчас, то потом.

И я всё ещё больше и больше осознаю, что единственное, к чему я действительно пригодна, единственное, что полностью меня занимает, – это составлять предложения, создавать словосочетания или писать простые четверостишия.

Дни проносятся, словно барабанная дробь перед соло.

Комната наполняется прохладной серебристой тишиной, будто должно произойти что-то фатальное.

Пространство между нами заполняется причудливой тишиной.

Я просто пишу, и, может, выйдет хорошо, а может, и нет. Самое важное – я счастлива, когда пишу.

Тихие утренние часы принадлежат мне одной.

В деревне я раньше никогда не бывала – меня поражает это безмолвие, непохожее ни на что знакомое мне прежде. Я ощущаю что-то напоминающее счастье и размышляю: наверное, это и есть наслаждение жизнью.

Тогда смелость иссякает во мне, как песок в колбе часов.

В конце концов, пока нам хорошо вместе, неважно, что мы говорим друг другу.

Я отвечаю, что не собираюсь заводить любовника — просто не смогу работать, если моя жизнь снова станет беспорядочной и сложной. И я всё больше и больше осознаю, что единственное, к чему я действительно пригодна, единтвенное, что полностью меня занимает, — это составлять предложения, создавать словосочетания или писать простые четверостишия. Для этого мне приходится наблюдать за людьми весьма необычным способом, словно я собираюсь хранить их в архиве для дальнейшего использования.

Мужчины так далеки от моего мира — за пределами его границ. Они кажутся чужеземными созданиями, словно прибывшими с другой планеты. Им никогда не доводилось ощущать что-то в собственном теле. У них нет хрупких, уязвимых органов, где комочек слизи мог бы поселиться, словно опухоль, и жить своей собственной жизнью независимо от их воли.

За окном — злой и сложный мир: его нам не пересилить, он хочет смести нас прочь.

Его нежный низкий голос, словно разматываясь с какой-то катушки, вьется у меня в ухе и оплетает спокойствием и постоянством.

мое короткое счастье медленно истекает

Для меня же писательство, как и в детстве, - нечто потаенное и запретное, постыдное; нечто, что ты делаешь в укромном уголке и только когда никто не видит.

действительность застревает у меня соринкой в глазу

Ты и сама сложная, поэтому и жизнь твоя такая же.

Нельзя, пишет он, бросить человека и найти его через пять лет на том же месте.