Цитаты из книги It Can't Happen Here

Неужели распри великих государственных деятелей ничем не отличаются от мелких свар приказчиков в магазине отца?

Филипп закурил превосходную сигару Дормэса с видом киноартиста, роль которого только в том и заключается, чтобы закурить превосходную сигару...

Человек чувствует себя королём до тех пор, пока ему есть на кого смотреть сверху вниз.

"Ну и ну! " - думал Дормэс. Он прожил с Эммой тридцать четыре года, и не чаще двух раз в год на него находило желание убить её.

"Отче наш, ты так долго прощал! Не прощай им, но прокляни их, ибо они ведают, что творят!"

«Солдаты-профессионалы ненавидят войну гораздо больше, чем члены конгресса и старые девы».

«Ничто так не возвышает неимущего фермера или рабочего, живущего на пособие, как возможность смотреть на какую-нибудь расу – безразлично какую – сверху вниз».

Никогда не переведутся люди, которые - как бы хорошо им ни жилось - вечно жалуются и вечно завидуют своим соседям, умеющим одеваться так, что и дешевые костюмы кажутся дорогими, соседям, способным влюбляться, танцевать и хорошо переваривать пищу.

Одна четверть ваших друзей выбирает "благоразумие" и перекочевывает в ряды ваших врагов, другая четверть боится остановиться и заговорить с вами на улице, третью убивают, и вы умираете вместе с ней. Но последняя, благословленная, четверть дает вам силы жить.

Человек чувствует себя королем до тех пор, пока ему есть на кого смотреть сверху вниз.

Верю, что пролетарии - очень благородные ребята, но полагаю вместе с тем, что интересы буржуазной интеллигенции и пролетариата отнюдь не одни и те же. Они хотят хлеба. Мы же хотим - что ж, я не отрицаю! - мы хотим пирожного!

если в стране и были недовольные, они не могли заявить о своем недовольстве дважды.

они обладали блаженным даром слепоты и были глубоко убеждены (поскольку газеты, которые они читали, ничего об этом не говорили), что не было ни кровавой жестокости в судах и концлагерях, ни ограничений свободы слова и мысли. Они верили, что воздерживаются от критики корповского режима не потому, что она жестоко карается, а потому, что это было бы очень дурным тоном, все равно, что рассказывать непристойные анекдоты.

– Что это за новости? Что ты делаешь дома? Почему ты не в школе? – Да ну ее! – Она присела на низкий стульчик напротив камина, положив подбородок на руки и глядя на отца невидящими глазами. – Я туда, пожалуй, больше не пойду. Каждое утро приходится повторять клятву: «Обязуюсь служить корпоративному государству, Шефу, всем уполномоченным, мистическому колесу и войскам Республики всеми своими помыслами и делами». Ну, скажи на милость, разве не мерзость?

Целое поколение и даже больше (размышлял Дормэс) самых крепких и самых храбрых было убито или покалечено в Гражданской войне или – а это, пожалуй, еще хуже – превратилось в болтливых профессиональных героев и приспешников политических деятелей, которые ради их голосов оставляли за ними все синекуры.

Мы вполне можем вернуться к средним векам. Верхний слой просвещения, благовоспитанности и терпимости так тонок! Понадобится всего лишь несколько тысяч тяжелых снарядов и газовых бомб, чтобы уничтожить всю живую, любознательную молодежь, все библиотеки, исторические архивы и патентные бюро, все лаборатории и картинные галереи, все замки, античные храмы и готические соборы, все кооперативные магазины и фабрики моторов – все места, где человечество учится.