Цитаты из книги Βίος και πολιτεία του Αλέξη Ζορμπά

Выпив стаканчик вина, он повернулся ко мне встревоженный: - Что это за красная водичка, хозяин, скажи мне, пожалуйста? Старые корни дают ростки, потом свисают гроздья кислых ягод, проходит ещё некоторое время, они зреют на солнце, становятся сладкими как мёд, и тогда их называют виноградом, потом давят сок и заливают его в бочки. Сок бродит в бочках, на праздник Святого Георгия пьяницы их открывают, к этому времени сок становится вином. Что же это за чудо! Ты пьешь этот красный сок, и душа твоя переполняется, она больше не умещается в твоей груди, бросая вызов самому Господу. Что же это такое, хозяин, скажи мне?

"Подойди-ка сюда, учитель. Есть у меня друг в Греции. Когда я умру, напиши ему, что я умер и что до последней минуты мозги у меня были в порядке на все сто и о нем я вспоминал. И еще – что ни в чем из совершенного мною я не раскаиваюсь. Желаю ему всего хорошего, и еще скажи, что уже время ему набраться ума-разума… А если придет какой-нибудь поп исповедовать и причащать меня, скажи ему, пусть проваливает отсюда, и да будет на мне его проклятие! Сделал я в жизни много – ох как много чего! – но все же мало еще сделал: такие люди, как я, должны жить тысячу лет. Спокойной ночи!"

Однажды вечером Зорбас сказал мне: – Как-то ночью в заснеженных горах Македонии поднялся ужасный ветер и стал расшатывать, словно желая повалить, маленькую хижину, в которую я тогда забился. Но я хорошо укрепил хижину, сидел в полном одиночестве у горящего очага, смеялся и прогонял ветер, крича ему: «Ты не войдешь в мою хижину! Я не открою тебе дверь, и ты не задуешь очага, не одолеешь меня!» Эти слова Зорбаса придали сил моей душе: я понял, как должен вести себя человек, как он должен разговаривать с Неотвратимостью. Я быстро шел по берегу и тоже разговаривал с невидимым врагом, крича ему: «Ты не войдешь в мою душу! Я не открою тебе дверь, и ты не задуешь очага, не одолеешь меня!»

– Думаю, Зорбас, – но, может быть, я и ошибаюсь, – что люди бывают трех родов. Одни ставят своей целью пожить, так сказать, ради себя – поесть, выпить, насытиться ласками, добиться богатства и славы… Другие ставят своей целью жить не для себя, а для всего человечества: они чувствуют, что все люди – это одно целое, и пытаются просветить, полюбить, облагодетельствовать как можно больше людей. И наконец, есть такие, которые ставят целью своей жизни жизнь вселенной: все люди, животные, растения, звезды составляют для них одно целое, единую субстанцию, которая ведет одну и ту же страшную борьбу. Какую борьбу? Преобразовать материю в дух. Зорбас почесал в голове и сказал: – Умом я не вышел и в смысл вникаю с трудом… Эх, хозяин, если бы ты станцевал все это, я бы понял!

– Слишком скоро, Зорбас, забыл ты несчастную Бубулину, – сказал я, сам того не желая, резко. Это задело Зорбаса, и он ответил, повысив голос: – Новый путь, новые замыслы. Я перестал вспоминать о вчерашнем и стремиться к завтрашнему. Только то, что происходит сейчас, в данный момент, – вот что меня заботит. Поэтому я говорю сам себе: «Что ты сейчас делаешь, Зорбас? – Сплю. – Ну, так спи, на здоровье! – А что ты теперь делаешь, Зорбас? – Работаю. – Ну так работай на здоровье! – Что ты теперь делаешь, Зорбас? – Ласкаю женщину. – Ну так и ласкай ее, Зорбас, на здоровье, а про все прочее забудь, ничего больше нет на свете – только ты и она! Вперед!» Немного помолчав, он заговорил снова: – Когда Бубулина была жива, никакой Канаваро не давал ей столько радости, сколько я – этот вот оборванец, старый Зорбас! Ты спросишь: почему? Да потому, что, когда ее целовали Канавары, они думали о своем флоте, о Крите, о короле, о своих галунах и женах. А я забывал все, все, и она, негодница, понимала это. И запомни, мудрейший, что для женщины большей радости, чем эта, нет! Настоящая женщина, запомни, больше радуется той радостью, которую дает, чем той, которую получает от мужчины.

Вечером он спустился изнеможенный и истощенный и уселся рядом со мной на берегу. Он с трудом выдавливал из себя слова, а когда выдавливал, то говорил о дровах, о проволоке и о лигните, о том, как можно более безжалостно ограбить здешние места, заработать побольше и уехать прочь. Когда в какой-то миг, уже успокоившись и смирившись, я попытался было сказать что-то о вдове, Зорбас простер свою ручищу, зажал мне рот и глухо сказал: – Молчи! И я, устыдившись, сжал губы. «Вот что значит человек, – думал я, завидуя страданию Зорбаса. – Человек с горячей кровью и твердой костью. Когда ему больно, он плачет настоящими крупными слезами, а когда радуется, не умаляет своей радости, пропуская ее через тонкое сито метафизики».

– Хорошо, Зорбас, – сказал я, желая раззадорить его, – Бог не спрашивает, что ты съел, зато спрашивает, что ты сделал. – А я говорю, что даже этого он не спрашивает! «Откуда ты про то знаешь, Зорбас неотесанный?» – возразишь ты. Знаю, положительно знаю, потому что, если бы было у меня два сына, один – благоразумный, хозяйственный, рачительный, богобоязненный, а другой – гуляка, обидчик, обжора, бабник, преступающий законы, я садил бы с собой за стол обоих, однако сердце мое, пожалуй, лежало бы больше ко второму. Возможно, потому, что он на меня больше похож. Но кто сказал, что я на Бога похож меньше, чем отец Стефан, который день и ночь творит покаяния, копит деньги, а своему ангелу-хранителю даже воды не подаст? Бог веселится, убивает, творит беззаконие, любит, трудится, гоняется за неуловимыми птицами, точь-в-точь как я. Ест то, что ему нравится, женщину берет ту, которая ему нравится. Бывает, идет по земле красавица писаная – душа радуется! – и вдруг разверзается земля, и нет ее. Куда она девалась? Кто взял ее? Если она благоразумная, говорят: «Бог ее взял». Если же она вертихвостка, говорят: «Дьявол ее взял». А я, хозяин, говорил тебе и снова говорю: Бог и дьявол – одно и то же!

Зорбас вскочил: он насытился, и вино ударило ему в голову. – Чего мы тут расселись, как наседки? – воскликнул Зорбас. – Пошли попляшем! Не жаль тебе барашка? Так вот зря и пропадет? Ну-ка, вставай, потанцуем и споем! Зорбас воскрес! – Погоди, Зорбас. Ты что – сдурел? – Честное слово, хозяин, что бы ты ни говорил, а мне жаль барашка. И крашенок жаль, и пасхальных кренделей, и творога. Клянусь, если бы я съел хлеба да маслин, то сказал бы: «Эх, поспать бы, к чему тут веселиться? От маслин да хлеба чего еще ждать?» Но чтобы такая еда пропадала впустую – жаль! Пойдем, хозяин, отметим Воскресение!