Цитаты из книги Βίος και πολιτεία του Αλέξη Ζορμπά

Зорбас прислонился к стене, повернул голову и посмотрел на меня: – Так я спасся. – От родины спасся? – Да, от родины, – спокойным, твердым голосом ответил Зорбас и, чуть погодя, добавил: – Спасся от родины, от попов, спасся от денег – все это я отсеял, пропустил через сито. Чем больше отсеиваю, тем легче мне становится. Как тебе объяснить? Освобождаюсь, становлюсь человеком. Глаза Зорбаса сияли, широкие губы радостно улыбались. Помолчав немного, он распалился снова: сердцу его стало тесно в груди, и оно уже не повиновалось никаким приказам. – Когда-то я говорил: этот вот – турок или болгарин, а этот – грек. Ради родины, хозяин, я таких дел наделал, что у тебя, как послушаешь, волосы встанут дыбом: резал, грабил, жег села, насиловал женщин, уничтожал дома… Почему? Потому что они были болгарами да турками. «Чтоб ты пропал, сволочь! – нередко говорю я сам себе и сам же ругаю себя последними словами. – Чтоб ты сгинул, безмозглый!» Теперь, когда я набрался наконец ума, я говорю: этот вот – хороший человек, а этот – плохой. Что значит «болгарин» или «ромей»? Для меня это одно и то же. Единственное, что имеет значение, – плох он или хорош. А теперь, чем больше я старею, – клянусь хлебом, который я ем! – мне все более кажется, что даже это перестает меня интересовать. Да и что значит «плохой» или «хороший»?! Мне их всех жаль, душа за всех болит, хоть я и делаю вид, что мне до них никакого дела нет. Вот, говорю я себе, этот бедняга ест, пьет, любит, боится, имеет своего бога и дьявола, и он тоже загнется, и он тоже в землю ляжет, и сожрут его черви… Эх, несчастный! Все мы – братья… Мясо для червей!

– Когда мне сильно хочется чего-то, знаешь, что я делаю? – продолжал он. – Наедаюсь до отвала, чтобы избавиться от этого и не думать больше. Или думать уже с отвращением. Как-то, еще в детстве, был я без ума от черешен. Денег у меня почти не было, я покупал их совсем понемногу, ел и от этого хотелось еще больше… День и ночь только о черешнях и думал, слюнки изо рта текли, настоящее мучение! И вот в один прекрасный день взяло меня зло! Стало мне стыдно: я понял, что черешни совсем меня одолели и опозорили. И что же я делаю? Встаю потихоньку ночью, шарю в карманах у отца, нахожу серебряную монету и вытаскиваю ее. Рано утром поднимаюсь, иду к одному хозяину, у которого был сад, покупаю корзину черешен, забираюсь в овраг и принимаюсь за них. Ел я их, ел, живот стало пучить, желудок свело, а затем и вырвало. Вырвало меня, хозяин, и с тех пор избавился я от черешен, даже смотреть на них противно. Стал я свободным человеком. После этого как видел я черешни, то говорил: «Мне вас совсем не хочется!» То же было у меня с вином, то же с сигаретами. Я еще пью и курю, но стоит мне захотеть, и я тут же бросаю. С ума я сходить не буду. То же и с родиной – любил я ее страстно, приелась мне она, вырвало, и пришло избавление. – А с женщинами? – спросил я, засмеявшись. – Придет и их черед – будь они прокляты! – придет! Но не раньше, чем стукнет мне семьдесят. Зорбас призадумался на миг, этого возраста показалось ему недостаточно. – Восемьдесят, – поправился он. – Ты вот смеешься, хозяин, но дело это не шутейное! Так и освобождается человек, послушай меня, только так – для этого нужно стать мотом, а не монахом. Разве можно освободиться от дьявола, если сам не станешь более дьявольским, чем сам дьявол?

- Нет, ты не свободен, - возразил он. - Верёвка, которой ты привязан, чуть длиннее, чем у других. Вот и всё. У тебя, хозяин, шнурок подлиннее, ты уходишь, приходишь, ты полагаешь, что ты свободен, но ты не перережешь этого шнурка! А когда не могут его перерезать…

• Когда-нибудь я его перережу! - сказал я с вызовом, ибо слова Зорбы задели во мне открытую рану, и мне стало нестерпимо больно.
• Это трудно, хозяин, очень трудно. Для этого надо быть чуточку не в себе, ты слышишь? Рискнуть всем! Однако у тебя есть разум, и он благополучно доведёт тебя до конца. Мозг, наподобие бакалейщика, ведёт учёт: заплатил столько, выручил столько, вот мой доход, вот потери! Это осторожный мелкий лавочник, который никогда не рискнет всем, а всегда кое-что прибережёт. Ему не оборвать шнурка, нет! Он его крепко держит в руках, мошенник. Когда выпустит его из рук - он пропал, бедняга! Однако если ты не оборвёшь шнурок, скажи, какой будет вкус у жизни? Вкус лекарственной ромашки, пресный вкус ромашки! Это тебе не ром, который покажет мир с изнанки!

Цей гіркий дар — обертати життя на мистецтво — виявляється згубним для багатьох невситимих душ. Адже коли могутня пристрасть, шукаючи виходу, вирветься з грудей, тоді душа, полегшено зітхнувши й угамувавшись, уже не прагне відчути боротьбу плоті з плоттю, бо не поринає в діяльне життя, а тільки втішається, спостерігаючи, як ота її вивільнена пристрасть кільцями диму тане в повітрі. І не просто втішається, а ще й повниться гордістю: здається їй, що саме тепер вона звершує велику справу, бо цю неповторну скороминущу мить —єдину з крові й плоті в безконечному часі — обертає на вічну.

Когда Господь Бог захотел воздать женщину из адамова ребра, дьявол обернулся змеей и, выбрав подходящий момент, украл ребро. Кинулся Бог за ним, да дьявол проскользнул у него между пальцев, оставив ему только свои рога. «За неимением прялки, — сказал про себя Господь Бог, — хорошая хозяйка прядет с помощью ложки. Ну, что ж, сотворю женщину из рогов дьявола». И он сотворил ее, нам на несчастье, мой маленький Алексис! Так вот, когда касаешься женщины, неважно, где — это рога дьявола. Не доверяйся, мой мальчик!