Глиняные пчелы

Луша катила. Не как потешные ленинградские речки — Мойка, Невка, Фонтанка в своих гранитных футлярах. Как сибирские реки.
Такой всё равно, что там за суета на её берегах. Такую не загнать в трубу, не заковать в гранит. Не остановить, не сбить, не осушить, не повернуть.

Вблизи было видно, что лицо его покрыто мелкими трещинами, а брови и ресницы вовсе нарисованы. Оно подняло ложку. Шурка скосился на неё (только бы не смотреть на это лицо, не смотреть). Края какие острые. Как у ножа. Существо облизнуло бледные, растянутые в улыбочке губы и сказало: - Сыграем в ложечку и глазик? Шурка затравленно оглянулся по сторонам. Но люди шли мимо. По-летнему беспечные.

В блокаду Ленинград был красив пусто и страшно.
Теперь снова был просто красив.

Трофейное — краденое. Хоть у немцев, а ведь краденое, краденое, как его ни называй. Или в блокаду у голодных купленное за сухарик — тоже ведь краденое.

Получается, каждый живет,  видя только свой кусочек всей картины. Ничегошеньки толком не понимает. А то, что думает,  что понимает,  понимает, скорее всего, неправильно. Живет, получается,  вслепую! Но при этом должен поступать, как если бы видел всё целиком. Так, что ли?

Сердце дёрнулось, замерло. Пионер, теперь уже несомненно - тот самый, шёл следом. Не шёл, а подскакивал. Прыгал то на одной ножке. То на другой. Вертел головой. Дёргал руками. Махнул колесом. Сопровождая каждую ужимку гримасой, точно какой-то механизм, который у людей согласует одно с другим, был у него непоправимо 146 и навсегда разлажен. Прохожие не обращали на его фокусы никакого внимания.

Он шагнул было. И будто в стену врезался:

- Может и донести.

Сердце забилось. Почему-то сразу было ясно: донести - не чемодан и не ящик. Шурка затаил дыхание.

- Надо же, - ответил голос Гали, - а так слушали музыку. Когда Сара играла. Мне показалось, что они добрые, чувствующие люди...

Соседи, понял Шурка.

- Так ведь доносят обычно не злые, - заметил дядя Яша тихо.

- А какие?

На Тане была серая, в цвет пейзажа, шинель. Из-под серой армейской ушанки торчал один локон. Таня заправила его за красное от холода ухо. Шурка и сам трясся. Но не знал - от холода или волнения. - Таня! Но она смотрела вниз. Себе под ноги. Наклонилась. Что-то подобрала. Потёрла о рукав. Разве рытвина такая огромная, что она меня не слышит? - Таня!!! - заорал во все лёгки

Сказка бормотала Шурке куда-то в рёбра. Он стал думать о своём. И вдруг очнулся. Слова Максимки дошли до него. Замёрзли внутри. Рука, что держала Максимку, стала тяжёлой, как бревно.

А Максимка всё журчал:

- ...и вот они выбежали из леса. Тот мальчик и девочка с куклой.

Шурка отстранился. Максимка удивлённо умолк. Голубые глаза глядели чисто и ясно.