Тайга заберет тебя

“Холод коварен, и смерть, когда идет с ним под руку, доверяет все дело партнеру – ты уснешь, и даже не поймешь, как твое тело обледенеет, а сердце остановиться.„

“Во время каждого приступа Варя задумывалась, как же люди на самом деле не ценят послушное тело и мозг, дающий нужные команды. Как забывают, сколько процессов должно пройти в организме, чтобы ты просто поднял руку. И как на самом деле ужасно, когда на одном из них случаются сбои.„

“Мать рассказывала ей в детстве Легенды о духе леса, который одинок и обречен ходить по людской земле и заглядывать в окна, чтобы хотя бы понаблюдать за человеческими делами. Сам же он никогда ничем не занят – и это его проклятие.„

“Он высок и строен, как сосны. Прозрачен, как морозный воздух, беловолос и белоглаз, как сам снег. Он несет в дома и людские сердца холод, если чувствует тепло. Он выходит ночами к домам, греет руки о дымоходы и заглядывает в окна, надеясь почувствовать хоть что - то в полной тишине севера.„

“Нельзя достаточно вырасти, чтобы спокойно воспринять расставание родителей. Одна из аксиом жизни, что они любят друг друга и всегда будут вместе, ломается, а вместе с ней и одна из множества свай, на которых ты стоишь. Не упадешь, но недостаток опоры будет сопровождать всегда.„

“В последний день зимы Лена отправится в лес без надежды на спасение – у кромки леса ее будет ждать родная мать. Она точно не позволит ей выжить.„

“Не важно, что или кто будет пытаться ее остановить – Варя ляжет костьми, но все исправит.„

Как это сложно, оказывается – спорить с самим собой и победить.

Эта недоразвитая Настенька просто хотела, чтобы ее воспринимали как нормальную. А она ненормальная, как и вся ее семья!

"Злость и есть двигатель, благодаря которому добиваются успеха. Уныние же лишь закапывает глубже"

Они дошли до лесной линии. Один шаг - и дом Елены Федоровны. Еще полшага - Варин. Точнее, уже абсолютно чужой, где о ней никогда не вспомнят.
Никогда.
От мыслей об этом внутри что-то сжалось. Значит, еще не до конца заледенело. Значит, еще живое.

Шагая в огонь, Варя не почувствовала ничего. Ни жара, что должен был ударить в лицо, ни боли, что прожгла бы, едва языки коснулись открытой кожи. Она видела перед собой лишь Славу, который пойдет в школу без красной карточки. Маму, которая перестанет каждую ночь лить слезы. Папу, что вернется в дом. Они будут настоящей семьей, а не тем подобием, которым существовали последние семь лет.

Каждые двенадцать лет в ночь Бауш, чаще всего выпадающую на середину февраля, когда жердяи тушат солнце, они идут выбирать себе спутника на праздник. Живого, теплого человека, чья душа горит так ярко, что даже духи леса способны согреться от его сердца. Они заглядывают в окна и выбирают, после чего забирают его с собой. Поэтому в поселке в эту ночь зашторивают окна, выключают свет и стараются проспать сутки, чтобы ни одним шорохом не привлечь внимание жердяев.

- Но самых активных, ярких, теплых людей он любит особенно. Настолько, что не хочет ни с кем делить. Больше всего тех, кого, по его собственному мнению, не ценят в семье. И это всегда оказываются дети. Взрослым затуманивают разум, мучат видениями, чтобы они не замечали изменений в собственных детях. В то же время их просто подменивают. На вид те же, но уже и не их дети.

Ей было уже двадцать. А это взрослый самостоятельный человек. Но такое известие снова превращало ее в ребенка, ощущающего всей душой, как мир трещит по швам. Нельзя достаточно вырасти, чтобы спокойно воспринять расставание родителей. Одна из аксиом жизни, что они любят друг друга и всегда будут вместе, ломается, а вместе с ней и одна из множества свай, на которых ты стоишь. Не упадешь, но недостаток опоры будет сопровождать всегда.

Мама потом консультировалась с ветеринаром по поводу поведения Рекса. Врач заявил, что бывают разные причины внезапной агрессии, но, вероятнее всего, у пожилой собаки развился "синдром ярости", причиной которому были неврологические заболевания.

Кухня погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь звоном посуды в раковине. Когда мама злилась, она всегда начинала мыть, переставлять тарелки или накладывать еду, поэтому неприятный для ушей звук керамики о керамику всегда пробуждал в груди беспокойство и чувство надвигающегося скандала.

В последние годы она вее чаще уходила глубоко в себя, и эти периоды только увеличивались. Семья могла собраться перед телевизором, пойти в океанариум или к морю, но каждый раз, как только к матери не обращались ровно минуту, она проваливалась глубоко в лабиринты собственных размышлений, из которых ей все сложнее было выбираться.