Каждый атом

Когда-то давно мать рассказала ему о палимпсестах, о том, как экономили дорогой пергамент и писали новые тексты поверх старых. Но в пористый пергамент чернила проникали глубоко, и следы прежних, стертых писаний сохранялись, их  можно было разглядеть и прочитать, если убрать верхний слой. Теперь вся его жизнь напоминала такой пергамент – верхний слой стерли, и проступил нижний, прежде неизвестный, спрятанный, сознательно забытый и вдруг снова извлеченный на свет. Читать его было трудно и опасно, Костя не был рад этому ненужному знанию, но больше не жалел, что узнал.

... С фотографии на Костю смотрели, улыбаясь и щурясь от яркого солнца, три морских офицера в белых парадных кителях. За офицерами, в глубине снимка, был виден большой красивый парусник.

• Справа мой отец, твой дед, - сказала мать. - А в центре - Колчак.
• Какой Колчак? - тупо спросил Костя.
• Адмирал Колчак, Александр Васильевич. Верховный правитель. Но здесь он ещё лейтенант, это тысяча девятьсот первый год. Теперь ты понимаешь, почему я не могла ничего рассказать тебе раньше?
• Мой дед - белогвардеец?
• Твой дед - военный моряк и полярный исследователь. Гидрограф. Он участвовал в экспедиции на Шпицберген, потом на Дальнем Востоке служил, на "Андрее Первозванном". После революции он уехал в Англию.

• А бабушка?
• Бабушка уехала с ним.
• А ты?
• Я осталась с твоим отцом.
• И ты о них ничего не знаешь?
• Нет, - сказала мать. - Что с ними сейчас, я не знаю. Не знаю даже, живы или нет. У меня давно нет с ними прямой связи.
• А семья, вся твоя семья?
• Мой дядя, дедушки брат, погиб в японскую войну, он был военным моряком. Где его жена - я не знаю, детей не было. Сестра дедушки, моя тётя, умерла в гражданскую от скарлатины, вместе с ребёнком. Муж её погиб. Бабушкина сестра ещё до революции уехала в Париж. Думаю, что там и осталась.
• Они все дворяне?
• Да. Все дворяне. И патриоты своей страны. Как брат твоего деда, который погиб в Цусимском сражении. Как сестра твоего деда, которая прошла всю войну сестрой милосердия.

Он вдруг понял, что думает совсем не об этом. Думать надо, виновен или невиновен отец - это главное, то, от чего зависит всё остальное. Если виновен - отрекаться необходимо, потому что он, Костя, советский человек, преданный комсомолу, и своей Родине, и лично товарищу Сталину, не может даже мысли допустить о сочувствии вредителю и шпиону. В конце концов, отец бывал за границей, даже жил в Германии и Англии до революции. Могли его завербовать? Подцепить на какой-нибудь слабости, как в кино? Он представил отца, тонкое сухое лицо, уверенный, негромкий голос. Какие у него могут быть слабости? Ничего ему было не нужно, кроме матери и работы. А если он все-таки невиновен? Как Костя, простой советский школьник, может знать, виновен или ошибка? И как он вообще может сомневаться, дурно думать о работе НКВД? Он снова представил лицо отца и понял, что совсем не уверен, что тот его простит.
Отцовские часы показывали полдень. Домой не хотелось, не хотелось расспросов и сочувственных взглядов, не хотелось видеть квартиру, где каждая мелочь напоминала об отце. Как у матери все просто - не виноват, и точка. Ей легче решать, с ней отец разговаривал, был откровенен. Но если отец говорил с ней откровенно и она отцу верит, значит, отец не виноват. А может, мать с ним заодно? Костя потряс головой, отгоняя страшную, разрушительную мысль. Если хотя бы знать, в чем отца обвиняют. Никто ничего им не объяснил, сказали только, что с обвинением можно будет ознакомиться в установленном порядке. Но что это за порядок такой, когда дозволено ночью ворваться в дом к человеку и обыскать и арестовать его и даже не сказать - за что?
А с другой стороны, именно так и обезоруживают врагов, внезапно и ничего не объясняя. Так что если отец враг, то всё логично. Но зачем, зачем ему быть врагом? В институте его уважали, в семье ему тоже неплохо жилось, денег хватало, хоть отец и сердился иногда, что мать неэкономна и тратит деньги на всякое баловство. Мать смеялась, говорила, что баловство - это лучшая часть жизни, и этим всё заканчивалось.

- У меня арестовали отца, - сказал он.
Она кивнула молча, почти сочувственно, и он удивился. Рихтер была из тех, кого он называл про себя "сдвинутые" - она бесконечно цитировала решения партийный и комсомольских съездов и конференций, единственная в классе (иногда Костя думал, что единственная в мире) прочитала двадцать томов Ленина, открыто собиралась делать комсомольскую карьеру и не стеснялась ни в способах, ни в выражениях, стремясь наладить в классе активную комсомольскую жизнь. И всё-таки она не ушла, не осудила, не отшатнулась от него в страхе, как от зачумленного, только сказала со вздохом:

• Нужно устроить комсомольское собрание. Положено. Будешь отрекаться?
• Я.. я не знаю.. пока. Это всё... это только вчера ночью случилось.

• Хочешь совет?
• Давай, - сказал он, благодарный уже за самое её желание помочь.
• Отрекайся сразу, не думая. Начнёшь думать - труднее станет. Лучше быстро, раз - и всё.
• А если он не виноват?

• Уж отец-то тебя всегда простит. Если что. А вообще - делай что хочешь. Только потом не передумывай, вот этого хуже нет, туда-сюда, ни богу свечка, ни черту кочерга.

- Когда я была маленькой, сладости делали в конфетных мастерских, - сказала мать. - При многих кондитерских были такие мастерские. Я прочитала в какой-то детской книжке, что шоколад растет на дереве, и думала, что эти деревья срубают и привозят в мастерскую, а там их распиливают на шоколадки. Представьте моё разочарование, когда мне позволили заглянуть в мастерскую.

• Мы в студенческие годы сами делали шоколад, - вдруг вспомнил отец. - Покупаешь на Сытном фунт шоколадного масла задёшево, добавляешь орехи и сахар, нагреваешь, перемешиваешь, охлаждаешь - и готово. Простой процесс. У нас на факультете была холодильная камера, студенты пользовались. Исподтишка, конечно.
• А зачем сахар? - удивился Костя.
• Ты думаешь, сладость шоколадной плитки от шоколада? - вопросом на вопрос, как обычно, ответил отец.

• У какао-бобов вкус терпкий, кисло-горький, вся сладость в шоколаде от сахара.
• Зачем тогда шоколад? - удивилась Нина.
• Во-первых, для текстуры - как идеальный заполнитель. Во-вторых, в сочетании с терпким вкусом шоколада сахар теряет приторность, вкус становится мягче, богаче. В-третьих, масло какао очень жирное, оно не только обогащает вкус, но и насыщает. И вызывает возбуждение сердечной мышцы, между прочим, поэтому влюбленные дарят друг другу шоколад, - докончил отец с легкой усмешкой.

Школа не мешала ему, как мешала она Асе, ему даже нравилось ощущать себя частью чего-то большого, сплоченного, кипучего. На демонстрациях, в нарядной веселой толпе, на физкультурных парадах, наблюдая четкие, слаженные движения сотен, тысяч молодых красивых людей, было легче верить, что и он вправду живет в самой лучшей, самой сильной, самой справедливой на свете стране, а процессы, аресты, нехватки — это временно, это пройдет, надо только не останавливаться, постоянно идти вперед, не оглядываясь ни назад, ни по сторонам. Когда на него накатывало подобное настроение, он начинал отмечать в дневнике всевозможные официальные годовщины, читал Ленина и с удвоенной старательностью выполнял комсомольские поручения. Но приподнятое настроение проходило довольно быстро, и до следующего праздника, до следующего парада он чувствовал себя недостаточно активным, недостаточно честным, недостаточно старательным — недостаточным. В школе, с ее вечной суетой, собраниями, уроками, кружками, заседаниями редколлегии, это ощущение глохло, он был такой же, как все, один из всех, сидевшие рядом с ним одноклассники тоже не бросали учебу и не уезжали строить заводы на Урале или прокладывать метро в Москве. Учителя объясняли, что главное — учиться, и Костя учился, был лучшим в классе учеником. Наверное, за это он и любил школу — за ощущение причастности, за возможность быть лучшим.