Она боялась свою собаку, когда та болела и тяжело уходила, до ужаса боялась смерти, боялась всего немощного, боялась ответственности, боялась всего и всех, кто нуждался в ней, в ее помощи.

Детская логика безупречна, потому что в ней нет лжи гуманизма и идеи принятия; она священна в своей ярости неприятия, в неспособности терпеть даже скуку.

И он гладит ее руку, пальцы, между ними та самая хрупкая нежность, которая бывает только вначале.

Разговор виделся ей крайне мучительной формой коммуникации и требовал слишком много усилий, а любые усилия для сломанного человека почти невыносимая вещь. Ей нравилось только смотреть в точку, заниматься сексом, часами лежать в теплой воде в ванне. И не нравилось разговаривать. Совсем.

Часто я думала о силах, которые позволяют человеку оставаться собой, тем, кто он/она есть, даже в самых немыслимых условиях, вроде тюрьмы или лагерей. Об этой предельной внутренней собранности, концентрации, необходимой для того, чтобы сохранить свою личность. Оставить ее хоть немного прежней.

И я, и он были одержимы темами любви и смерти. И оба не могли получить то, что хотели. Проблема людей, одержимых любовью, в том, что они ждут от нее слишком многого. Они возлагают на нее все свои надежды и никогда не могут получить то, чего хотят.

Тогда мне хотелось отдать или посвятить всю свою жизнь только ему, потому что ни в чем другом я уже не видела смысла. Он же по-прежнему, как и раньше, отстранялся от меня эмоционально.

Что мы знаем о мире и о себе, о пределах горя своего и чужого до столкновения с бедой, которую невозможно игнорировать? Которая рушит всю твою жизнь в один момент без твоего участия или прямой вины, она обнуляет и уничтожает танком предыдущий миропорядок, твой опыт и представление о реальности.

Никто никогда до этого не интересовался мной так, это всегда был более физический, обыденный интерес. Его фраза: «Я хочу смотреть на тебя» значила, что он правда хочет смотреть на меня — так, как другие, возможно, даже не думали.

Все для меня были чем-то вроде декорации, я поругалась с двумя издателями, утратила многие человеческие связи, все были чужими для меня.

Я смотрела на Мальву, на бабушек, которые гладят ее, и думала, что, возможно, в жизни есть что-то еще, кроме моей страсти, возможно, когда-нибудь я смогу это ощутить в полной мере. Может быть, это случится, только когда я постарею.

В солнечный летний вечер во дворе Некрасовской библиотеки мы стояли с ним и Никитой, с которым я только что познакомилась, и обсуждали психиатров: кто какую книжку подарил своему лечащему врачу. Никита гордо сказал:

— После сумасшедшего дома я подарил своему Ницше.

Глеб ответил:

— А я своему Набокова.

Я произнесла:

— А я ничего, я не лежала в сумасшедшем доме, но это, конечно, чистая случайность.

Позже этот его друг будет вынужден уехать, и имена почти всех друзей — и моих, и его — превратятся в грустную игру, в считалочку-вычиталочку.

Меня жутко тянуло к нему, но он не отвечал на мои чувства, у него была девушка, яростная и прекрасная, как огонь, но в этом приятельстве между мной и ним было очень много тайной теплой нежности.

Мы так много говорили тогда и спорили о насилии, не думая и не подозревая, что однажды оно станет настолько тотальным, что уже не оставит пространства для дискуссии, и снег навсегда превратится из сказочного в тоталитарный.

Здесь жизни нет и не будет
Жизни нет и не будет
Жизни нет и не будет
Не возвращайся никогда

Я вдруг почувствовала себя невероятно счастливой, мне казалось, что впереди только удивительные перемены, увлекательная борьба и целая бесконечно счастливая жизнь — необъятная.

Я корила себя за свою прямоту и избыточность.