Голос вессема

Оказывается, если сделать пару шагов к своему прошлому — пучины ада не разверзнутся и ангел не вострубит.

Как я узнаю, что ты в порядке? Что ты не выходишь, потому что еще ищешь, а не потому, что тебя уже сожрали мутанты?
Я прыснула:
– Если меня будут жрать, обещаю подать условный сигнал.
– Какой?
– Ну, не знаю. Покричу совой.

– Так, значит, бар? А если я приду с тобой, мне что-нибудь дадут? ― спросил Ди.
– Разве что леща, ― честно ответила я.

Он улыбнулся. Улыбка у него была очень добрая.
Мало мне было надо в детстве — улыбка и яблоко.

— Семнадцать, — вздохнула я. — И всегда будет семнадцать. Так же, как Коди всегда будет восемнадцать.
А мне — всегда девятнадцать.

— Что ж, друзья, добро пожаловать, — бодро сказал Ди. — Рады приветствовать вас в нашем секретном бункере.

Братья иногда жутко бесят, но мы все равно их любим.

— Ладно, — сказала я самой себе. — Надо просто собраться и идти. Тенна, прости. Я сделала, что могла. Коди, я тебя найду. Все. Если я буду дальше об этом думать, то проще лечь и сдохнуть прямо на этом хуторе. Думать — это сейчас вообще лишнее.

— Рета, — он покачал головой и провел рукой, словно стирая что-то с моей щеки, — не обязательно каждый раз подставляться под удар, чтобы доказать себе, что тебя можно любить.

— Послушай, детка, — начал он. — Не знаю, хорошо ли ты вообще понимаешь, что происходит, но запомни крепко накрепко, а лучше запиши в блокнотик. Как только об этом узнает еще кто-нибудь, твоя жизнь перестанет иметь хоть какое-то значение.

А у моего внутреннего ада теперь было не только имя, но даже конституция.

Наконец я вспомнила: в школе на уроках безопасности нам говорили, что в случае захвата заложников надо не геройствовать, а выполнять требования людей с оружием. Это было решение, уже готовое, бери и пользуйся.

Даже если Ди придет меня искать, как обещал, вытащить меня вряд ли получится. Я умру в этом чертовом подвале!
Спокойно, одернула я себя. Это не подвал. Это тоннель. У тоннеля всегда есть как минимум два выхода.

... перевела взгляд на маму — она заискивающе улыбалась мужу. Этот взгляд я тоже хорошо знала. Таким взглядом смотрят на тех, кого думают, что любят, а на самом деле боятся и пытаются угадать их следующее движение, прочитать их намерения по взгляду, жесту, раздувающимся ноздрям. Я знала, потому что таким взглядом мы все – мама, Коди и я – смотрели на отца.

— Я попрошу Ворона, — сказал он неохотно. — Раз это так важно… для тебя. Я попробую найти исходники. Но, знаешь, Рета, иногда, если человек умирает... Это нужно принять.

Говорил он хорошо, я прямо заслушалась. Интересно, этому можно научиться только после смерти? Или у меня еще при жизни получится говорить «стереть данные с жестких дисков» вместо «ничего тут не это самое»?

На столе перед женщиной лежал новенький респиратор. Когда я заходила, она приложила его к лицу и не убирала, пока дверь не закрылась.
Цвет моей новой карты — коричневый — сам по себе как бы намекал, что я теперь человек второго сорта. Когда я протянула ее женщине, та помедлила, словно раздумывая, стоит ли к ней прикасаться, затем все же взяла — брезгливо, двумя пальцами, за краешек.
— Не бойтесь, это не заразно, — сказала я.
Она поджала губы и сунула карточку в ридер на своем терминале.

Младшим сёстрам у нас ничего не рассказывают