Чаща

«…я ухожу, и через пять-десять минут в эту дверь войдут люди с веревкой, которые будут искать вот эти ключи, а вон тот парень, - он кивнул на блондина, - окажется на конце веревки с высунутым языком и полными штанами дерьма».
«Ты этого не знаешь», - сказал человек в камере.
«Про дерьмо в штанах, про высунутый язык или про веревку?» - спросил помощник шерифа.
«И то, и другое», - отозвался мужчина.
«У меня двоюродный брат повесился из-за того, что девушка его бросила и вышла замуж за плотника», - ответил помощник шерифа. «Веревка убила его, а остальное пришло само собой»

– Явилась та шлюха, Кэти звать, вся лыбится и говорит, мол, пришла с кузеном повидаться. Харлис и говорит: давай, Кэти, заходи повидаться. А то мне и поболтать не с кем. Может, он как по-другому сказал, я не особо прислушивался, но вроде как слова такие. Я горшок-то у двери поставил и дальше убираю, а та Кэти достала из сумки пистолетик и говорит, вроде, не запирай. Выпустишь его или сделаю дырку в брюхе. Смекаю, удирать надо, глянул на заднюю дверь – прикинуть, значит, успею, если припуститься. Она мне пистолетом махнула, мол, давай сюда, ниггер. Понятно, она мне, вот я пошел и встал, где велено. А Харлис дверь успел закрыть и говорит, хрен вам открою, тут она и выстрелила.
– О нет, – сказал я.
– Как ему в живот угодило, сел он на пол, спиной к клетке, и обделался. Вроде живой, но, видно, ему не сладко. Стонет и страшно так корчится. А Кэти, значит, в меня нацелилась и говорит: «Хочешь пулю, ниггер?» То есть это она мне…
– Мы поняли, – сказала Джимми Сью.
– …а я отвечаю, спасибо, не надо. Тогда, говорит, бери ключи и выпусти его. Я схватил ключи быстрее, чем будь там вместо них золотой. Открыл камеру и выпустил его. Он вышел, ухмыльнулся и говорит: «Тащи сюда тот ночной горшок» – и я принес. Он взял и нахлобучил Харлису на голову, и ну давить, чтобы налез глубже. Харлис заорал и давай вырываться, да куда там. Горшок был широченный, шериф любит поудобнее уместить свою задницу, и накрыл Харлисову голову целиком, правда по ходу треснул. Прямо ад кромешный. На ту пору Харлис уже кровью истек, огонек ему задули, остались, как говорится, одни угли. И что его доконало – пуля в живот или в содержимом горшка захлебнулся, да одно другого стоило. Вот тут я понял: буду следующий, если не сбегу, и припустил, будто кролик, к задней двери, так что прямо снес ее с петель и вылетел с ней наружу. Мимо вжикнула пуля, как на свидание в город спешила, и по ходу поцеловала меня в ухо.

"– Здесь точно поработал сам Беспощадный Билл. По слухам, как ему перерезали горло, это его излюбленный способ отправить кого-то на тот свет.
Юстас с Коротышом полезли через кусты к тропе.
– Нельзя так его бросать, – сказал я.
– Не хотелось бы, – сказал Коротыш, – да время поджимает. Надо выручать твою сестру. Нам некогда отвлекаться.
Вероятно, эмоции были написаны у меня на лице, и Коротыш сказал:
– Хорошо, вот что мы сделаем.
Он достал из-под тужурки большой нож, подрезал несколько кустов орешника у тропы и убрал нож назад.
– Оставим его лежать в канаве, а как закончим дело, сообщим кому-нибудь, чтобы его кости могли вернуть семье.
– Если что-нибудь останется, – сказал Юстас.
– Это не по-христиански, – заметил я.
– Мое мнение в этой связи тебе известно, – сказал Коротыш.
– Я скорее христианин, – сказал Юстас, – так, по-моему, по-христиански было бы выручить твою сестренку. А пареньку уже ничем не поможешь. Да и лопаты у нас нет, и платить он тоже не собирается.
Тут я припомнил, что Юстас зарабатывал себе на жизнь похоронами, а когда ему не платили, откапывал мертвецов назад. Так что взывать к его христианским ценностям вряд ли имело смысл. Я взглянул на Коротыша. Мимо. Безнадежно. Покуривая свою сигару, он прижучивал какого-то жучка. Опасения насчет компаньонов только возрастали. Я словно отправился навестить Лота в Содом и Гоморру и столкнулся с людьми, готовыми надругаться над ангелами. Я хотел сохранить веру, но как это показать – тем более все известные мне истории о том, как произнесенное слово божье в один миг обращает нечестивцев в праведников, к данному случаю явно не годились. Потому мне пришлось примириться с течением вещей, но скажу как на духу: все мои внутренности скрутило, и я прямо почувствовал, как осуждающая рука Иисуса легла мне на плечо. Теплое прикосновение оставалось со мной еще какое-то время, пока позже не обнаружилось, что на плечо мне нагадила птица."