Самайнтаун

В  ее ушах пел ветер и ворчала древесная кора, крошась под черными ногтями, когда Тита ухватилась за вязовую ветвь и взобралась вверх по стволу. Ее вечернее платье – скользкое, шелковое, на тонких бретельках – задралось до молочно-белых бедер. Болеро, которое прикрывало цветник на ее коже, спало. Порвались и слетели бусы, растрепались волосы, ожили их пряди, помогая цепляться и карабкаться. Лесной воздух во рту таял, словно сахарная вата. Сам лес ей принадлежал, как любой мужчина. Чем она думала, отказавшись навещать его? Это ведь то же самое, что не пить, от жажды умирая, или царапать кожу, в которой ты родился. До чего же глупой Титания была… И какой свободной чувствовала себя сейчас!

Она понимала, что Херн привел ее сюда, не просто чтобы похвастаться оружием и умением из него стрелять, а чтобы доказать: они из одного теста, горького, травяного. Потому что оба охотники и в то же время звери. Потому что не чувствуют они себя нигде живее, чем в ночном лесу, ведь из сырой землицы и опады соткана их плоть, а кровь набрана из растаявшего снега и крови чужой. Да и в конце концов, не в ресторан же им на свидание идти? Свинина в кисло-сладком соусе хороша, но мясо, свежее, сырое, добытое и разделанное собственноручно, куда лучше.

На «спасибо» говорят «да не за что», на «как дела?» – «хорошо, а у тебя?». Босиком не ходят не только потому, что неприлично, но еще и потому, что в городе можно поранить ноги. В магазинах в качестве оплаты не принимают бабочек и сушеные цветы, а разноцветную коробку, которую называют телевизор, включают пультом – команду «покажи мне мир» он не понимает. Двери и окна не одно и то же (через последние нельзя влезать), вода в чайнике обычно закипает за пять минут, и лучше не раздеваться где‐то, кроме своей комнаты и ванной.

Неблагие феи бродят здесь! А в самое темное время, с Самайна по Имболк, их Королева нисходит лично. Соблазняет пылких юнцов, мужей благородных дурит, но никогда – стариков или женщин. Увидишь ты девку лесную, голую, с грудью наливной, как медовые яблоки, да улыбкой, будто бы только для тебя предназначенной, – отвернись, не смотри, иди в противоположную сторону, а не за ней! Иначе заведет к черным цветам, черным же ягодам, и найдут тебя поутру по кусочкам или не найдут вовсе, пустую могилку закапывать будут. Крестись, если за руки тянет, железной бляшкой маши, резы из рябины в нее швыряй, которые я тебе подарил. Феи то – понял меня, дуралей? – феи, не девки! Запомни! Слушаешь меня, сын?

.Ее охота была танцем, призрачным женским силуэтом, скользящим за деревьями, между ними и на них; бесшумными шагами, ажурной диадемой, сплетенной из лунного света ядовитым пауком; чертополоховым браслетом, прекрасным голым телом с округлыми грудями и плавным движением ногтей, манящим за собой. Черные локоны, разрезанные острыми ушами, струились по спине, обрамляя ямочки над поясницей. Они цеплялись сначала за растения, а затем за ноги, руки, шеи тех, кто по глупости ухватился за нее. Полупрозрачный плащ из паутины, раскрытый ветром, на уровне лопаток складывался в пару мерцающих воздушных крыльев. Давно лишенная крыльев настоящих – когда‐то Титания порвала их, чтоб сплести детям колыбель, – она любила прикасаться к этим. Поглаживала их и слушала шепот у костра, наблюдая за пламенем перед тем, как оно навек затухнет ....

Дети есть дети, а мать есть мать. Иногда они капризничали, и Титания брала детей с собой, учила их ремеслу охоты. Маленькими стайками они порхали над ее голыми плечами, крошечные крылья оставляли шлейф из серебра и издавали мелодичный перезвон, напоминая колокольчики в гривах господских лошадей. Все, как одна, феи размером с палец, нетерпеливы, вечно хотят есть, но послушны матери, преисполнены любовью к ней. Они помогали ей взращивать ягоды на тропах – пузырчатые, обманчиво похожие на ежевику, сок которых вязал язык, заодно связывая волю, – и безупречно черные цветы, которые каждый мужчина норовил сорвать, дабы подарить своей любимой. Сделав вдох над ними, он начинал видеть о ней сны – и то был его последний сон на свете.