Happening

Единственным, кто не проявлял интереса к ситуации, был виновник моей беременности. Он изредка присылал мне из Бордо письма, в которых намекал, как трудно ему найти решение. (Запись в дневнике: «Он хочет, чтобы я разбиралась сама».) Из этого я могла заключить, что он больше ничего ко мне не испытывает и желает лишь одного: снова стать тем, кем он был до всей этой истории – студентом, которого волнуют только его экзамены и его будущее. Конечно, я это предвидела, но была не в силах порвать с ним и прибавить к отчаянным попыткам сделать аборт боль расставания. Я сознательно игнорировала реальность. Мне было неприятно видеть, как парни в кафе шутят и громко смеются – в эти минуты он, наверное, делал то же самое – и мне только сильнее хотелось потревожить его покой. Еще в октябре мы договорились провести рождественские каникулы в горах с другой парой. И я не собиралась отказываться от этого плана.

Приближалась середина декабря.

Мои платья становились тесными в груди и бедрах, я чувствовала себя тяжелой, но токсикоз прекратился. Порой я даже забывала, что нахожусь на втором месяце беременности. Возможно, из-за того, что сознание, стремясь заглушить ужас от неизбежно приближающегося срока, само отгораживается от будущего, многие девушки и пропускают целые недели, даже месяцы своей беременности, и так до самого конца. Я лежала на кровати, зимнее солнце светило в окно, я слушала «Бранденбургские концерты», совсем как год тому назад. Казалось, в моей жизни ничего не изменилось.

Запись в дневнике: «Ощущение, что моя беременность – только условность; но я трогаю свой живот, и оно там. Так что воображать уже нечего. Если не вмешиваться, в следующем июле из меня извлекут ребенка. Но я его не чувствую».

Дней за десять до Рождества, когда я уже на это не надеялась, в дверь моей комнаты постучала Л.Б. Она встретила на улице Жана Т., и тот сказал, что я хочу с ней увидеться. Она по-прежнему носила толстые очки в черной оправе, которые придавали ей суровый вид. Она улыбнулась мне. Мы сели на мою кровать. Она дала мне адрес женщины, к которой обращалась сама. Это была санитарка средних лет, работала в больнице. Мадам П.-Р., тупик Кардинет, XVII округ Парижа. Было забавно увидеть слово «тупик» – завершающий штрих в романтическо-жутком образе подпольной акушерки. Л.Б. уточнила, что тупик Кардинет выходит на большую улицу Кардинет. Я не знала Парижа, и это название ни о чем мне не говорило, разве что о ювелирном магазине «Комтуар Кардинет», который каждый день рекламировали по радио. Л.Б спокойно и даже весело рассказала мне, как действует мадам П.-Р.: с помощью расширителя вводит зонд в шейку матки, а потом надо просто дождаться выкидыша. Женщина она серьезная и чистоплотная, все инструменты кипятит. Впрочем, кипяток не полностью уничтожает микробов, и у самой Л.Б. началось заражение крови. Но со мной этого не произойдет, надо просто сразу же, под любым предлогом получить у врача рецепт на антибиотики. Я сказала, что у меня уже есть рецепт на пенициллин. Казалось, всё было просто и надежно – в конце концов, Л.Б. прошла через это, а теперь сидела передо мной живая и здоровая. Мадам П.-Р. брала четыреста франков[1]. Л.Б. сама предложила мне взаймы. Адрес и деньги – это всё, что мне было нужно в тот момент.

(Я даю лишь инициалы первой из женщин, которые, сменяя друг друга, сопровождали меня на этом пути. Их знания, действия и решения помогли мне лучшим образом выдержать это испытание. Хотела бы я написать здесь ее фамилию и прекрасное символичное имя, данное ей родителями, беженцами из франкистской Испании. Но то, что подталкивает меня это сделать – желание заявить о ценности реального существования Л.Б., – одновременно и останавливает меня. Я не имею права в одностороннем порядке использовать свою власть, чтобы выставить на всеобщее обозрение Л.Б., реально существующую, живую (как подсказывает мне справочник) женщину, которая совершенно справедливо сможет поставить мне на вид, что «ни о чем таком меня не просила».

В прошлое воскресенье я возвращалась с нормандского побережья и решила заехать в Руан. Я прошлась по улице Гро-Орлож до собора. Села за столик на веранде в новом торговом комплексе «Эспас дю Пале». История, которую я рассказываю, заставляла меня постоянно думать о шестидесятых годах, но в центре этого проглоченного, закрашенного города ничто не напоминало мне о тех временах. Был лишь один способ туда вернуться, с большим трудом: абстрагироваться, смыть с города краски, вернуть стенам их мрачный, угрюмый цвет, а пешеходным улицам – машины.

Я разглядывала прохожих. Возможно, среди них, как на картинках, где надо найти персонажей среди линий, был кто-то из студентов 1963 года. Я так ясно вижу их, когда пишу, а в жизни узнать не могу. За соседним столиком сидела красивая темноволосая девушка со смуглой кожей и маленькими пухлыми губами. Она показалась мне похожей на Л.Б. Было приятно представить, что это ее дочь.)

Уехать на Центральный массив, встретиться с П., который явно не горел желанием снова меня видеть, потратить часть денег, необходимых для аборта, было совершенно безрассудно. Но я никогда еще не занималась зимним спортом, и мне очень нужна была «отсрочка», прежде чем отправиться в тупик Кардинет в XVII округе Парижа.

Я смотрю план Мон-Дор в путеводителе Мишлен, читаю названия улиц: Мейнадье, Сидуан-Аполлинер, Монлозье, улица Капитен-Шазотт, площадь Пантеон и так далее. Я обнаруживаю, что город пересекает река Дордонь и что там есть водолечебница. Словно я никогда там не бывала.

Записи в дневнике: «танцуем в „Казино“» – «идем в „Ля Таннери“» – «вчера вечером были в „Ля Гранж“». Но я не помню ничего, кроме снега и людного кафе, где мы засиживались вечерами, а из музыкального автомата доносилась песня «Будь у меня молоток, это было бы счастье».

Я помню ссоры и слезы, но не помню слов. Сложно понять, кем был для меня П. в тот момент, чего я от него хотела. Возможно, чтобы он увидел жертву, даже «доказательство любви» в моем аборте, хотя на самом деле я решилась на него только исходя из собственного желания и интересов.

Анник и Гонтран, студенты юридического факультета, не знали, что я беременна и собираюсь делать аборт. П. не счел нужным говорить им об этом – решил, что для такого откровения в них слишком много буржуазного конформизма: они были помолвлены, но не спали вместе. А главное, он, похоже, боялся, что это испортит праздничную атмосферу. Когда я затрагивала эту тему, хмурился. Он не нашел решения в Бордо. Вряд ли вообще искал, подумала я.

Наши спутники, довольно обеспеченные, остановились в старинном роскошном отеле, а мы с П. – в небольшом пансионе. Мы занимались любовью мало и быстро, не пользуясь тем преимуществом, что худшее уже произошло. Так безработный не наслаждается свободой, а безнадежно больной не радуется разрешению есть и пить что угодно.

Мы общались в добродушно-шутливом тоне. Изредка его нарушали незначительные разногласия, или звучало резковатое замечание, но всё это тут же растворялось в общем стремлении к единодушию. Все трое усердно учились весь семестр, вовремя сдали свои работы и теперь наслаждались беспечностью, как и полагается хорошим студентам. Им хотелось шутить, танцевать, смотреть «Дядюшек-гангстеров». Я же весь семестр искала, как сделать аборт. И хотя теперь я пыталась держаться на общей беззаботной волне, едва ли мне это удавалось. Я лишь подражала остальным.

Единственным, что меня интересовало, была физическая активность. Я надеялась, что от резкого усилия или падения «это» оторвется, и мне не придется идти к женщине в XVII округе Парижа. Когда Анник одалживала мне свои лыжи и ботинки (я не могла позволить себе взять их напрокат), я то и дело падала, стараясь произвести толчок, который меня освободит. Однажды П. и Анник отказались подниматься выше, и я продолжила восхождение на вершину Пюи Жюмель в компании одного Гонтрана. В мои широкие сапоги из искусственной кожи набивался снег. Я шла, глядя перед собой, мне слепило глаза, поднимать ноги было всё труднее. Я хотела только одного: избавиться от зародыша. Я была уверена, что для этого должна дойти до вершины горы и до предела своих сил. Я изнуряла себя, чтобы убить его внутри.

Всякий раз при мысли о той неделе в Мон-Дор я вижу ослепительные просторы солнца и снега, а за ними – мрак января. Возможно, существует некая примитивная память, которая заставляет нас видеть прошлое как простую последовательность тьмы и света, ночи и дня.

(Когда я пишу, то стараюсь всему искать подтверждения, но кроме дневника и записной книжки тех времен ничто не свидетельствует о моих мыслях и чувствах: ведь то, что происходит у нас в голове, нематериально и хрупко.

Лишь воспоминания о чувствах, связанных с другими людьми или внешними вещами – снег Пюи Жюмель, выпученные глаза Жана Т., песня Сестры-Улыбки, – могут предоставить мне свидетельства той реальности. Подлинная память – всегда материальна.)

Тридцать первого декабря я уехала из Мон-Дор. Одна семья согласилась подбросить меня на машине до Парижа. В разговоре я не участвовала. В какой-то момент женщина сказала, что у девушки, которая жила у них в комнате для прислуги, случился выкидыш; «она стонала всю ночь». Из всей поездки я запомнила только дождь и эту фразу. Такие фразы, порой пугающие, порой утешительные и довольно безличные, сопровождали и поддерживали меня на пути к этому испытанию, пока не настал мой черед его пройти.

(Мне кажется, что я взялась за этот рассказ, чтобы добраться до воспоминаний о январе 1964-го, в XVII округе Парижа. Так, в пятнадцать лет мне хотелось достигнуть одного или двух представлений о будущей себе: как я уезжаю в далекую страну и как занимаюсь любовью. Я не знаю, какими словами буду это рассказывать. Не знаю, к чему приведет меня письмо. Мне хочется оттянуть этот момент, еще побыть в ожидании. А возможно, я боюсь, что текст уничтожит эти образы – так исчезает сексуальное возбуждение сразу после оргазма.)

В среду 8 января[2] я отправилась в Париж, чтобы встретиться с акушеркой и обсудить практические детали: дату, деньги. Чтобы сэкономить, я решила поймать попутку на шоссе Кот-Сент-Катрин. В моем случае мне мало что угрожало. Падал мокрый снег. Рядом остановилась большая машина. «Это „Ягуар“», – ответил водитель на мой вопрос. Он вел молча, держа руль вытянутыми руками в перчатках. Он высадил меня в Нейи, там я села на метро. Когда я добралась до XVII округа, уже стемнело. На адресной табличке значилось «проход Кардинет», а не «тупик Кардинет». Это меня обнадежило. Я дошла до нужного дома. Это было очень старое здание. Мадам П.-Р. жила на третьем этаже.

Тысячи девушек до меня поднимались по лестнице и стучали в дверь женщины, о которой ничего не знали и которой собирались доверить свою вагину и утробу. И эта женщина, единственный человек, способный помочь их беде, открывала дверь в фартуке, в тапочках в горошек, с полотенцем в руке и спрашивала: «Что вам, мадемуазель?»

Мадам П.-Р. была невысокой и полной, в очках, с седым пучком и вся в темном. Напоминала деревенскую старушку. Она быстро провела меня через узкую мрачную кухню в помещение побольше, старомодно обставленное. Других комнат в квартире не было. Она спросила, когда у меня были последние месячные. Сказала, что три месяца – подходящий срок. Велела расстегнуть пальто, пощупала руками мой живот через юбку и воскликнула с каким-то удовольствием: «Какой у вас славный животик!» Когда я рассказала о своих зимних спортивных нагрузках, она пожала плечами и сказала: «А вы что хотели, он только сильнее стал!» Она говорила о зародыше весело, словно о злобном зверьке.

Я стояла у кровати перед этой женщиной с сероватой кожей, торопливой речью и нервными движениями. Именно ей я собиралась доверить свои внутренности, именно здесь всё должно было случиться.

Она велела мне прийти в следующую среду, единственный день, когда она могла принести расширитель из больницы, где работала. Она просто вставит мне зонд, больше ничего – ни мыльной воды, ни хлорки. Она подтвердила цену: четыреста франков наличными. Она решительно взяла дело в свои руки. Без фамильярностей (обращалась на «вы»), сдержанно (не задавала вопросов), она сразу перешла к сути: последние месячные, цена, метод. Было что-то странное и обнадеживающее в этом чистом материализме. Без эмоций, без морализаторства. Должно быть, мадам П.-Р. по опыту знала, что разговор надо сводить к практическим деталям. Тогда не будет слез и излияний, которые только отнимают время или заставляют изменить решение.

Последующие месяцы окутаны светом неопределенности. Я помню себя на улицах, постоянно в пути. Всякий раз, когда я думаю о тех временах, мне в голову приходят фразы из литературы, вроде «по морю прочь», «по ту сторону добра и зла», или даже «путешествие на край ночи». Мне всегда казалось, что они отражают то, что я тогда прожила и испытала. Что-то невыразимое и по-своему прекрасное.

Многие годы я возвращаюсь к этому событию моей жизни. Когда читаю в романе про аборт, меня прошибает холодный пот, причем в голове в этот момент нет ни образов, ни мыслей, словно слова сразу превращаются в это жуткое ощущение. И когда где-то вдруг звучит «Жаванез», «Память меня подводит» или еще какая-нибудь песня тех времен, у меня земля уходит из-под ног.

Я начала этот рассказ неделю назад, сама не зная, буду ли продолжать. Я лишь хотела проверить свое желание написать об этом. Желание, неизменно возникавшее всякий раз, когда я работала над другой книгой, которую пишу уже два года. Я сопротивлялась, но не могла перестать об этом думать. Поддаться искушению было очень страшно. Но я говорила себе, что иначе могу умереть, так ничего и не сделав с этим событием. Это и будет моей единственной ошибкой. Однажды мне приснилось, что я держу в руках книгу о своем аборте, которую сама написала, но ее не найти ни в одном магазине, ни в одном каталоге. Внизу на обложке большими буквами значится: «НЕТ В НАЛИЧИИ». Я не поняла, был ли это знак, что я должна написать эту книгу или что делать это бесполезно.

С тех пор как я пишу, само время пришло в движение и увлекает меня за собой против моей воли. Теперь я знаю, что полна решимости довести дело до конца, что бы ни случилось. Так же, как знала это в двадцать три года, когда порвала родовой сертификат.

Я хочу снова углубиться в тот период своей жизни и выяснить, что́ я тогда обнаружила. Это исследование впишется в нить рассказа, ведь только он сможет отразить событие, которое было не чем иным, как временем внутри и снаружи меня. Еженедельник и личный дневник, которые я вела в те месяцы, предоставят мне необходимые ориентиры и свидетельства, чтобы восстановить факты. Главное, я буду стараться вжиться в каждый образ, пока не начну физически ощущать «воссоединение» с ним и пока не появятся слова, о которых я смогу сказать: это оно. Я попытаюсь снова услышать каждую из тех фраз, что навсегда остались во мне. Видимо, их смысл тогда оказался настолько невыносимым, или, наоборот, таким утешительным, что сегодня я не могу вспомнить их без волны отвращения или радости.

То, в каком виде я пережила этот опыт, – то есть подпольные аборты, – уже в прошлом, но я не думаю, что это повод забыть о случившемся. Хотя парадокс справедливого закона почти всегда состоит в том, что бывших жертв заставляют молчать, ведь «всё уже позади», и в результате молчание по-прежнему скрывает правду. Но именно теперь, когда аборт больше не под запретом, я могу (отметая в сторону общие слова и неизменно упрощенные формулы, навязанные борьбой шестидесятых, – «насилие над женщинами» и так далее) встретиться лицом к лицу с этим незабываемым событием в его истинном виде.

(Право): Караются тюремным заключением и штрафом 1) лицо, совершившее любые действия, относящиеся к аборту; 2) врачи, акушерки, фармацевты, предписавшие эти действия или способствовавшие им; 3) женщина, совершившая аборт самостоятельно или давшая согласие на него; 4) подстрекательство к аборту или пропаганда противозачаточных средств. Кроме того, виновные могут быть приговорены к высылке, а также к бессрочному или временному лишению прав на профессиональную деятельность (для лиц, указанных в пункте 2).

Nouveau Larousse Universel,

издание 1948 г.

Время перестало быть неуловимой чередой дней, которые надо было заполнять лекциями и докладами с остановками в кафе и библиотеке и которые вели к экзаменам, к летним каникулам, к будущему. Время превратилось в нечто бесформенное, оно росло внутри меня, и его надо было уничтожить любой ценой.

Я ходила на лекции по литературе и социологии, в университетскую столовую, днем и вечером пила кофе в студенческом баре «Ля Фалюш». Мир теперь делился на две части: с одной стороны были девушки с пустыми животами, а с другой – я.

Размышляя о своем состоянии, я не называла его общепринятыми фразами – «я жду ребенка», «беременна», уж тем более «в положении» (так и хочется спросить, в каком). В них слышалось принятие будущего, которое не должно было наступить. Зачем называть то, от чего собираешься избавиться? В дневнике я писала «оно», «эта штука» и лишь однажды – «беременна».

Мое неверие в то, что это происходит со мной, перерастало в убежденность, что этого не могло со мной не случиться. Оно ждало меня с тех пор, как в четырнадцать лет я впервые испытала оргазм под одеялом, а затем – несмотря на молитвы Богородице и святым – не раз повторяла этот опыт, сопровождаемый навязчивой фантазией, что я шлюха. Более того, казалось чудом, что этого не случилось со мной раньше. До прошлого лета ценой больших усилий и унижений (меня называли стервой и динамщицей) мне удавалось не заниматься сексом вовсе. В результате меня спасла сама сила желания: зная, что одного флирта ему будет недостаточно, я стала бояться даже простого поцелуя.

Постепенно я начинала устанавливать связь между тем, что со мной произошло, и своим социальным происхождением. Я была первой из семьи рабочих и мелких торговцев, кто поступил в университет, избежав места на фабрике или за прилавком. Но ни университет, ни филологический факультет не смогли спасти меня от неизменной ловушки бедности, символом которой, наряду с алкоголиками, была беременная девушка. Я попала в капкан, и то, что теперь росло во мне, было в каком-то смысле социальным провалом.

Сама идея аборта меня не пугала. Мне казалось, что это если и не легко, то по крайней мере вполне реально и не требует особенной решимости. Обычное испытание. Надо лишь пройти путь, который до меня проделали множество женщин. Еще подростком я впитывала рассказы об абортах: вычитывала в романах, слышала в шепоте соседских сплетен. Я получила смутное представление о том, какие для этого используются средства: вязальная спица, стебель петрушки, инъекции мыльной воды, верховая езда. Лучше всего найти «серого» врача или «фабрикантшу ангелов», то есть подпольную акушерку; это очень дорого, но я понятия не имела, насколько. Годом ранее одна молодая разведенная женщина рассказала мне, что какой-то доктор в Страсбурге избавил ее от ребенка. Она не вдавалась в подробности, лишь сказала: «Мне было так больно, что я вцепилась в раковину мертвой хваткой». Я была готова вцепиться в раковину мертвой хваткой. Я не думала о том, что могу умереть.

Через три дня после того, как я порвала родовой сертификат, я встретила Жана Т. в университетском дворе. Это был женатый работающий студент. Для него я два года тому назад конспектировала курс по Виктору Гюго в двух экземплярах, потому что он не мог посещать занятия. Его пламенная речь и революционные идеи сейчас были кстати. Мы пошли выпить в «Метрополь» на площади де ля Гар. В какой-то момент я дала ему понять, что беременна – наверное, думала, что он может мне помочь. Я знала, что он состоит в полуподпольной организации «Планирование семьи» по борьбе за разрешение контрацепции, и надеялась получить поддержку с этой стороны.

На его лице тут же проступило любопытство и предвкушение, словно я раздвинула ноги и предложила ему себя. Возможно, отдельное удовольствие ему доставило неожиданное превращение вчерашней примерной студентки в девушку в отчаянном положении. Он хотел узнать, от кого я забеременела и когда. Он был первым, кому я рассказала о своей ситуации. И хотя в тот момент он не мог предложить никакого решения, его любопытство стало моей защитой. Он пригласил меня на ужин к себе в гости, в пригород Руана. Мне совсем не хотелось возвращаться одной в свою комнату в общежитии.

Когда мы пришли, его жена кормила ребенка – тот сидел на высоком стульчике. Жан Т. коротко сказал ей, что у меня неприятности. У них в гостях был друг. Уложив ребенка спать, жена подала на стол кролика со шпинатом. От зеленого цвета под кусочками мяса меня затошнило. Я думала о том, что если не сделаю аборт, через год стану похожа на жену Жана. После ужина она вместе с другом пошла куда-то за школьными принадлежностями (она работала учительницей), а мы с Жаном принялись мыть посуду. Он обнял меня и сказал, что у нас есть время заняться любовью. Я высвободилась и продолжила мыть тарелки. В соседней комнате плакал ребенок, меня тошнило. Жан Т. вытирал посуду и прижимался ко мне сзади. Потом он вдруг заговорил обычным тоном и сделал вид, что хотел лишь испытать мою нравственность. Вернулась его жена, и они предложили мне остаться на ночь. Было поздно, вряд ли кто-то из них горел желанием везти меня обратно. Я переночевала на надувном матрасе в гостиной. На следующее утро я вернулась в свою комнату в общежитии, откуда накануне днем ушла на учебу. Кровать была заправлена, ничего не изменилось, а между тем прошли почти сутки. Именно по таким деталям можно определить, что твоя жизнь пошла под откос.

Я не считала, что Жан Т. меня презирает. Просто для него я перешла из категории девушек, про которых не знаешь, согласны ли они переспать, в категорию девушек, которые точно с кем-то переспали. В то время различие между этими категориями было чрезвычайно важным и определяло отношение парней к девушкам, а потому Жан показал себя в первую очередь с практичной стороны. Кроме того, он мог быть уверен, что я, будучи уже беременной, от него не залечу. Это был неприятный, но, учитывая мое положение, незначительный эпизод. Жан обещал найти адрес врача, а больше мне обратиться было не к кому.

Два дня спустя мы встретились у него в офисе, и он отвел меня пообедать в кафе на набережной, недалеко от автовокзала. Этот район был разрушен во время войны и заново отстроен в бетоне; раньше я там не бывала. Я начинала выходить из той зоны и тех мест, где обычно проводила время с другими студентами. Жан Т. заказал сэндвичи. Его оживление не угасало. Он со смехом сказал, что они с друзьями могли бы вставить мне зонд. Я не была уверена, что он шутит. Потом он рассказал, что жена его знакомого, Б., сделала аборт два или три года тому назад. «Кстати, она тогда чуть не умерла». Адреса у него не было, но он мог связаться с Л.Б. через газету, где та работала внештатным корреспондентом. Я знала ее в лицо, потому что училась с ней на одном курсе по филологии. Это была невысокая брюнетка в больших очках и со строгим лицом. На одном семинаре ее очень хвалил преподаватель. Мне стало легче оттого, что такая девушка, как она, сделала аборт.

Жан Т. доел сэндвичи и развалился на стуле, улыбаясь во весь рот: «До чего же славно перекусить». Меня тошнило. Я почувствовала себя очень одиноко. Я начинала понимать, что он не хочет слишком ввязываться в эту историю. Девушки, собиравшиеся сделать аборт, не вписывались в рамки морали, установленные организацией «Планирование семьи», к которой он принадлежал. Чего он хотел, так это наблюдать за развитием событий с места в партере. Из чистого любопытства. Он предупредил меня, что как член ассоциации по борьбе за добровольное материнство не сможет «с моральной точки зрения» одолжить мне денег на подпольный аборт. (Запись в дневнике: «Обедала с Т. на набережной. Всё только сложнее.)

Начались поиски. Мне нужно было найти Л.Б. Раньше я часто видела ее мужа в столовой, он раздавал там листовки, но теперь, кажется, перестал. Днем и вечером я обходила аудитории, дежурила в холле у выхода.

Два вечера подряд я ждала Л.Б перед издательством газеты «Пари-Норманди». Я не решалась войти и спросить, там ли она. Я боялась, что кто-то сочтет мое поведение подозрительным, и еще больше – что побеспокою Л.Б. на работе расспросами о том, что чуть ее не убило. На второй день шел дождь. Я стояла на улице одна, под зонтом, механически пробегала глазами листы газеты, прикрепленные к решетке на стене, смотрела то в один, то в другой конец улицы де л’Опиталь. Л.Б., единственная женщина, которая могла меня спасти, была где-то в Руане и не приходила. Вернувшись в общежитие, я записала в дневнике: «Опять ждала Л.Б., под дождем. Впустую. Я в отчаянии. Эта штука должна исчезнуть».

У меня не было ни одной зацепки, ни одной подсказки.

Во многих романах затрагивалась тема аборта, но нигде не сообщалось подробностей, как именно это происходит. Между моментом, когда девушка обнаруживала, что беременна, и моментом, когда беременной она больше не была, зияла пустота. Я пошла в библиотеку и нашла в картотеке слово «аборт». Там были только отсылки к медицинским журналам. Я взяла два, «Медико-хирургические архивы» и «Журнал по иммунологии». Я надеялась найти практические указания, но там только и говорилось, что о негативных последствиях «криминальных абортов», а это меня не интересовало.

(Эти названия и обозначения, «Per m 484, nos 5 et 6, Norm. Mm 1065», записаны на авантитуле моей книжки для адресов тех лет. Я смотрю на эти каракули, выведенные синей ручкой, со смесью недоумения и восхищения. Словно в этих вещественных доказательствах таится реальность, добраться до которой мне не помогут, в силу своей ненадежности, ни память, ни письмо.)

Однажды днем я вышла из общежития с твердым намерением найти врача, который сделает мне аборт. Где-то же они водились. Руан превратился в джунгли из серых камней. Я изучала золотые таблички и думала о тех, кто за ними скрывался. Я не решалась позвонить в дверь. Я ждала знака.

В надежде, что в бедном районе врачи проявят больше понимания, я направилась в сторону Мартенвиля.

Светило бледное ноябрьское солнце. Я шагала вперед, а в голове у меня крутился припев песенки, которая тогда звучала повсюду, «Доминик-ник-ник». Ее исполняла под гитару доминиканская монахиня, Сестра-Улыбка. Слова были поучительными и простодушными – Сестра-Улыбка не знала, что «ник» по-французски означает «поиметь», – но музыка поднимала настроение, хотелось приплясывать. Песенка подбадривала меня в поисках. Я дошла до площади Сен-Марк. Рыночные прилавки были уже закрыты. Вдали виднелся мебельный магазин «Фрожер», куда в детстве мама брала меня покупать шкаф. Я уже не смотрела на дверные таблички, просто брела без цели.

(Лет десять назад я узнала из газеты «Ле Монд», что Сестра-Улыбка покончила с собой. Там говорилось, что после оглушительного успеха «Доминик» у нее возникли большие неприятности в монастыре, она ушла оттуда и стала жить с женщиной. Мало-помалу она перестала петь, и ее забыли. Она запила. Эта история глубоко меня потрясла. Мне почудилось, что эта женщина, отвергнутая обществом, расстрига, вроде как лесбиянка, алкоголичка, даже не подозревавшая, что однажды с ней такое случится, была рядом со мной, когда я, одинокая и потерянная, бродила по улицам Мартенвиля. Нас разделяло время, но связывало ощущение брошенности. В тот день решимость жить дальше мне придавала песня женщины, которая позже умрет, так и не найдя выход. И теперь я отчаянно надеялась, что она всё же была хоть немного счастлива и что пьяными вечерами она (уже зная значение того слова) думала, что всё же как следует поимела праведных сестер.

Сестра-Улыбка входит в число женщин, мертвых и живых, реальных и вымышленных, которых я не знаю лично, но с которыми, несмотря на все различия, чувствую что-то общее. Они образуют внутри меня невидимую цепь из художниц, писательниц, героинь романов и женщин из моего детства. Будто в них – моя история.)

Как и большинство медицинских кабинетов в шестидесятых, кабинет терапевта на бульваре де л’Изер у площади Бовуазин напоминал буржуазную гостиную с коврами, застекленным книжным шкафом и стильным письменным столом. Сложно сказать, почему я забрела в этот богатый район, где жил правый депутат Андре Мари. Было уже темно, и, наверное, мне не хотелось возвращаться домой, так и не попытав удачи. Меня принял пожилой врач. Я сказала ему, что всё время чувствую усталость и что у меня прекратились месячные. Он осмотрел меня с помощью резинового напальчника и сообщил, что я, судя по всему, беременна. Я не решилась попросить его сделать мне аборт, только умоляла любой ценой сделать так, чтобы месячные вернулись. Он не ответил и, не глядя на меня, произнес обычную тираду про подлецов, которые бросают девушек, получив свое. Он выписал мне кальций в ампулах и уколы эстрадиола. Узнав, что я студентка, он смягчился и спросил, не знакома ли я с Филиппом Д., сыном его друга. Я действительно его знала, это был темноволосый парень в очках, старомодный католик. На первом курсе мы вместе слушали лекции по латыни, потом он уехал в Кан. Помню, я еще думала, что от такого точно не залетишь. «Очень приятный молодой человек, не правда ли?» Доктор улыбнулся; казалось, ему приятно, что я с ним согласна. Он забыл, зачем я пришла. С видимым облегчением он проводил меня до двери. И не сказал приходить снова.

Девушки вроде меня портили день врачам. У нас не было ни денег, ни связей – иначе мы бы не приходили к ним наудачу, вслепую. Мы напоминали им о законе, который мог отправить их за решетку и навсегда лишить прав на профессиональную деятельность. Они боялись сказать нам правду – что не собираются рисковать всем ради красивых глаз какой-нибудь девчушки, которая по глупости залетела. Разве что кто-то из них и правда скорее умер бы, чем нарушил закон, от которого умирали женщины. Но все они наверняка думали, что даже если не сделают девушке аборт, она всё равно найдет способ избавиться от ребенка. В сравнении с разрушенной карьерой вязальная спица во влагалище значила не так уж много.

Мне стоит больших усилий отвлечься от зимнего солнца на площади Сен-Марк в Руане, от песенки Сестры-Улыбки, даже от тихого кабинета врача с бульвара де л’Изер, чье имя я забыла. Вырваться из лабиринта образов и осознать то невидимое, абстрактное, ускользающее из воспоминаний, что толкало меня на поиски несуществующего врача. Это был закон.

Он был повсюду. В эвфемизмах и литотах моего дневника, в выпученных глазах Жана Т., в так называемых принудительных браках, в «Шербурских зонтиках», в стыде тех, кто делал аборт, и в осуждении окружающих. В абсолютной невозможности представить, что однажды женщины смогут свободно принимать решение об аборте. И, как водится, непонятно было, запрещены ли аборты, потому что это плохо, или это плохо, потому что запрещено. Все судили по закону, никто не судил закон.

Я не верила, что уколы, назначенные врачом, помогут, но надо было попробовать всё. Я боялась, как бы университетская медсестра чего-нибудь не заподозрила, и попросила о помощи одну студентку медицинского факультета, которую часто видела в столовой. Вечером она прислала ко мне свою подругу, очень красивую непринужденную блондинку. Увидев ее, я поняла, что превращаюсь в девушку, вызывающую жалость. Она без лишних вопросов сделала мне укол. На следующий день обе были заняты, поэтому я села на кровать и, закрыв глаза, воткнула шприц себе в бедро. (Запись в дневнике: «Два укола, безрезультатно».) Позже я узна́ю, что врач с бульвара де л’Изер прописал мне средство для предотвращения выкидышей.

(Я чувствую, что эта история сама ведет меня за собой и без моего участия создает ощущение неизбежной беды. Я всеми силами борюсь с искушением пропускать дни и недели: ищу и выписываю детали, анализирую факты, и даже в грамматике пытаюсь сохранить то ощущение бесконечно тянущегося времени, которое, словно во сне, уплотнялось, но вперед не шло.)

Я продолжала ходить на занятия и в библиотеку. Еще летом я с воодушевлением решила писать дипломную работу об образе женщины в сюрреализме. Теперь эта тема занимала меня не больше, чем синтаксис в старофранцузском или метафоры в творчестве Шатобриана. Я равнодушно читала тексты Элюара, Бретона и Арагона, где воспевались абстрактные женщины, посредницы между мужчиной и космосом. Я то и дело выписывала какие-то тезисы, но не понимала, что делать с этими записями, и всё никак не могла показать преподавателю план работы и первую главу, как он просил. Собрать информацию воедино и составить из нее цельную конструкцию было выше моих сил.

Еще со школьных времен я неплохо обращалась с концепциями. Я понимала, что сочинения и другие университетские работы носят искусственный характер, но испытывала своеобразную гордость, демонстрируя, что умею их писать, и думала, что такова плата за то, чтобы «попасть в книги», как говорили мои родители, и посвятить этим самым книгам свое будущее.

Теперь «мир идей» стал мне недоступен, меня тянуло вниз, мое тело погрязало в токсикозе. Иногда я надеялась, что когда меня избавят от моей беды, я снова смогу размышлять, а порой думала, что мои накопленные знания были лишь муляжом, который теперь полностью распался. В каком-то смысле моя неспособность написать диплом была страшнее необходимости делать аборт. Она неопровержимо свидетельствовала о моем незримом падении. (Запись в дневнике: «Я больше не пишу, не работаю. Как найти выход?») Я перестала быть «интеллектуалкой». Не знаю, насколько это распространенное чувство. Оно причиняет невыразимые страдания.

(У меня по-прежнему часто возникает ощущение, что в познании вещей я не способна продвинуться далеко. Словно меня сдерживает что-то очень древнее, связанное с ручным трудом, с тем миром, откуда я родом и где смертельно боятся «ломать голову». Или же с моим телом, с этим воспоминанием в моем теле.)

Каждое утро я просыпалась в надежде, что токсикоз закончился, и в ту же секунду он накрывал меня коварной волной. Влечение и отвращение к еде не покидали меня. Однажды, проходя мимо мясной лавки, я увидела колбасы. Я зашла, купила одну и жадно поглотила ее прямо на улице. В другой раз я умоляла официанта принести мне виноградного сока, которого мне хотелось так сильно, что я была готова на всё, лишь бы его получить. Стоило мне только взглянуть на еду, как она либо вызывала у меня отвращение, либо, если была приятной на вид, разлагалась у меня во рту, намекая на свое будущее гниение.

Однажды утром, когда я вместе с другими студентами ждала окончания предыдущего занятия, чтобы зайти в аудиторию, фигуры людей вдруг расплылись у меня перед глазами яркими пятнами. Я еле успела присесть на ступеньки.

Я писала в дневнике: «Постоянные обмороки». – «В 11 утра приступ отвращения в М.Б. [муниципальная библиотека]». – «Мне по-прежнему плохо».

На первом курсе я тайком мечтала о некоторых парнях. Я следила за ними: садилась рядом в аудитории, знала, в котором часу они приходят в столовую и в библиотеку. Теперь мне казалось, что эти воображаемые романы остались далеко в прошлом и принадлежат беззаботным временам, чуть ли не детству.

На снимке, сделанном в сентябре предыдущего года, я сижу с распущенными волосами, очень загорелая, на мне полосатая блузка с вырезом и шейный платочек, я улыбаюсь, я озорная. Глядя на это фото, я всякий раз думала о том, что это последнее изображение, где я – еще совсем юная девушка, идущая по незримому, но неизбежному пути соблазнения.

Однажды я поехала с девушками из общежития на вечеринку в «Ля Фалюш» и там испытала влечение к одному светловолосому милому парню, с которым танцевала с самого начала вечера. Это случилось впервые с тех пор, как я узнала, что беременна. Моя вагина запросто могла бы напрягаться и раскрываться, и пусть в утробе уже сидел эмбрион – он безропотно принял бы струю чужой спермы. Но в дневнике записано: «Танцевала с романтичным парнем, но не смогла зайти дальше».

Любые разговоры казались мне ребячеством или глупостями. Привычка многих девушек подробно рассказывать о своей повседневной жизни была мне невыносима. Однажды утром в библиотеке ко мне подсела девушка из Монпелье, с которой мы вместе ходили на лекции по филологии. Она в деталях описала мне свою новую квартиру на улице Сен-Мор, домовладелицу, как в вестибюле сушат белье, как она работает в частной школе на улице Бовуазин, и та