Девочка на войне

Но больше всего меня бесили рассуждения, как и почему в таких ужасных условиях люди оставались в стране.

Они, как их учили, приносили соболезнования, а потом, тактично выждав некоторое время, под каким-нибудь предлогом закрывали тему.

Когда вы сгружаете еду и уходите, то все равно что кормите врага.

«А ты погромче пой, – посоветовал он. – Если петь громко, то все подумают, что так и надо».

– Мы не выбирали, воевать или нет, – говорила я. – Просто иначе нам было не выжить. Все это – тоже наша родина.

Воздушная тревога стала нашим будильником, и в первые месяцы мы прилежно ему подчинялись.

Под конец недели груды мешков с песком вписались в наш игровой ландшафт.

Даже когда нелегко, за что-то стоит побороться.

Родители строго следили за моей успеваемостью: мать – потому что окончила колледж, отец – потому что колледжа не оканчивал

– Да и вообще, – усталым голосом добавил он, – немного скотча все равно не спасет.

– Я хочу домой, – сказала я, прекрасно сознавая, что понятия не имею, где это.

С годами я утратила веру в ООН

Поначалу взрослые обеспокоенно, на грани с любопытством, расспрашивали меня о войне, и я честно описывала то, что видела своими глазами. Но от моих рассказов все только неловко отводили взгляд, как будто ждали, чтобы я взяла свои слова назад, сказала: ну подумаешь, война, геноцид – дело житейское.

Чем больше я врала, тем лучше осваивалась.

Я и правда не боялась. Пока что.

Сирена выла так, как будто женщина вопила в мегафон.

– Слепые дети-попрошайки зарабатывают в три раза больше, чем зрячие

Сербы писали на кириллице, хорваты – на латинице, а в Боснии использовали оба алфавита, и выговор там отличался еще незначительней.

Войну в Загребе развязали из-за пачки сигарет.

Заполонивший комнату бледно-голубой лунный свет залил собой щербинки от шрапнели, и стены стали как новые, словно мы вернулись домой.