Вор

Благословенный город эль-Тун был похож на брошенный в пустыне труп. Каменные дома, словно горстями разбросанные по округе, напоминали высохшие, проеденные червями кости. По́росли шум-травы – сорняка, который служил кормом для иглоносых ящериц, – казались серыми обрывками волос. Посреди города расколотым черепом лежал храм богини. Жители эль-Туна прятались, как насекомые в истлевшей одежде мертвеца, в то время как отрицатели следили не хуже парящих стервятников, чтобы никто не смел отобрать и уж тем более похоронить останки мученика.

— Можно ко  мне придут друзья? Хоть кто-нибудь из ребят?

— Не говори глупостей, ты же не хочешь, чтобы они то же заболели? — возразила Дора.  — Вот, тебе передали подарки. Будешь смотреть?

Лика с  насупленным видом разворошила корзину с поздними полевыми цветами и веточками полыни, попробовала свежий мёд из крынки и прочитала несколько писем с обычными пожеланиями. Ни одной куклы или человечка, сделанного из жёлудя, вышивки или головоломки, которые обычно делали дети, чтобы подбодрить заболевшего друга.

— Они больше не хотят со мной дружить?

Дора подавила тяжёлый вздох. Да и как было объяснить бесценному ребёнку, что его способностей боялись? Рассказать, что кто-то завидует, а кто-то, наоборот, трепещет настолько, что общение с бесценной кажется ему невозможным?

Лика, убаюканная размеренным шагом отца и звуками шуршащих мокрых камушков под его сапогами, перестала плакать.

— Прости меня. Не надо было мне убегать…

— Да, не надо было, — согласился Матар.

— Мама сильно разозлилась?

— Нет, что ты. Испугалась.

— Сильно испугалась?

— Очень сильно.

— То есть она не будет ругаться?

— Может быть, завтра будет.

Лика шмыгнула носом.

— Они хотели, чтобы я открыла шкатулку той женщины. Я сказала, что открою, только бы меня отпустили.

— Правильно сказала. Запомни: нет ничего дороже твоей жизни.

— Она дороже даров?

— Всех даров в мире, да.

Больше старуха не произнесла ни слова. Её маленькая, чуть сгорбленная фигурка в чёрных одеждах резко контрастировала с выжженной солнцем дорогой. Словно из реальности вырезали человекоподобную дыру, и та потянула Лику за собой.

Лика цеплялась за этот силуэт взглядом. Сквозь ткань балахона она ощущала живое прикосновение другого человека. Быть может, поэтому она смогла уйти с площади, а потом, когда старуха отпустила её и резко качнула головой, велев идти своей дорогой, Лика послушалась, не осознав, что происходит.

Искрящаяся река стрелой летела до самого горизонта. Где-то вдали вздымались горные хребты и плыли тёмные облака, а над ними золотое небо разрывалось малиновыми и алыми, словно кровавыми, росчерками. Олени, будто вдохновившись этим зрелищем, понесли быстрее. Ветер ударил Севиру в лицо, но принц замер, не в силах оторвать взгляда от этой красоты. Кто-то кричал ему, чтобы он сел, что это небезопасно, но Севир не обращал внимания на какие-то там человеческие голоса. Он поднялся в полный рост и нерешительно, словно застеснявшись, раскинул руки. Полы мехового пальто затрепетали на ветру. Всё тепло моментально выдуло, но Севир лишь улыбался во весь рот и, кажется, кричал, только слова его улетали и разносились по округе.

Севир летел по ледяной пустыне навстречу солнцу.

Элезарет хмуро оглядела город. Позади неё на столике стоял поднос с утренней трапезой. Он буквально ломился от еды: медовые пирожные с лимонами, целая тарелка ягод, выращенных в оранжерее, птица с яблоками, несколько видов сыров и, конечно же, бутылка славного вина — Элезарет не съела и четверти, но её душа запела от удовольствия. Стефан зимой запрещал подавать к столу что-то, у чего был хоть какой-то вкус, но в отсутствие мужа рейна первым делом отменила это глупое правило. И буквально через час устыдилась своего поступка: как нужно было опуститься, чтобы радоваться вкусной еде, как голодранка?