Цитаты из книги Чертов обряд

Ее скучающий тон заставляет Алену со смеху брызнуть, несмотря на легкую панику. Варя и Илья переглядываются и улыбаются тоже, но глаза их остаются пусты. Нет места там больше смеху. Заполонили мысли воспоминания масляные и кошмары, что ночью мучают до пота ледяного.

О чем ее душа так просит? Чего так жаждет, раз даже Бог не помог? Зачем обращаться к силам темным? Точно ли за историей, Варвара? Не лукавь. Не ври никогда нечистой. Она обман чует, коли алым залила костер.

— Пальцы — слово, пыльцы — дело, пальцы — приворот. Тебя зову, мой милый, к себе на огонек. Ты придешь, подаришь сказку, пальцы заберешь, а я тебя, мой дорогой в реальность обращу. Потерпи еще немного, завершу обряд. И тогда ты нашей встрече точно будешь рад.

— Нет. Давай уйдем. Не будем. — Она смотрит с надеждой. Вот бы он решил за нее, сказал бы верные, нужные слова, которые она хочет услышать. — Ты ведь жалеть будешь потом всю жизнь. — Голос тихий, ласковый, успокаивающий. Она выбирала и будет выбирать его не за то, что хочет услышать, а за правду, в которой даже себе признаться не может. Варвара кивает, отворачивается.

Заберет река, что обещано было. И не подумает вернуть. Лишь оболочку выплюнет, коли жизнь ему не мила больше.

Ему хотелось звать ее царевной, княжной своего сердца, но она смеялась, отмахивалась, твердила, что ведьмой ей быть с рождения было суждено и не изменит этого даже любовь.

Незнакомка от нетерпения припрыгивает на месте, желая удариться в пляс, закружить их в танце безумном, увести, утопить, испить до дна, обратить. Не заключай, Варя, сделку с нечистью. Горем кончится.

Возле самого леса их встречает черный кот. Нервно машет хвостом и скрывается в избе, которую пожар будто не тронул совсем, едва лизнул только снизу при входе. Они переглядываются и забредают в утреннюю тишину, что средь деревьев так нежна и маняща. Идут быстро, но едва мох под их ногами становится гуще и зеленее, время точно останавливается.

Они лежат молча, пытаясь дыхание выровнять и не думать, главное — не думать и не рисовать образы в мыслях, иначе не спрятаться, не забыть это место. Носить в сердце им теперь во век болото, пускать по венам воду грязную, и опасаться рек да озер, ведь в каждом их рука костлявая, смертоносная забрать может, да выплюнуть, пережевав силу живую.

Волосы, что когда-то на солнце рыжими обращались, напитались тиной и грязью, мертвыми водорослями облепляя череп. Распухшая кожа оттенка мерзкого. Неживое лицо, выражающее ничего. Но это был он. Папа.

Она впитывает разруху еще мгновение, а после вздыхает, отпуская очередной кусочек души, примиряясь со взрослостью, что неизбежно наступает на пятки.

Ей до дрожи в тонких пальцах не хочется этого. Взросление пугает. Мысли: «что будет дальше?» скребутся хищниками ненасытными на окраине сознания, не давая спать, заставляя ночами напролет смотреть в одну точку на потолке, ворочаться, сбивая белье постельное комьями, и думать, думать, думать. От самой себя сбежать не получается, но здесь... Здесь все это уходит куда-то. В моменте она впервые за последний год чувствует себя наконец-то целой.

Илья смотрит в глаза ей, а там сплошной голубо-зеленый омут. Говорил ему отец: беги от взгляда, в котором тонешь. Скрываются за ним лишь страдание и боль.

Теплый июньский вечер переходит в ночь. Густо-фиолетовые всполохи растекаются над их головами, тянется слабый свет лунный, захватывая двоих в силки, заставляет голос делать тише, а разговоры чувственнее.

С разбитых окровавленных губ слетает дым. — Мы никому не расскажем.

Кровь напитывается ужасом, а вены наливаются свинцом, пригибая, заставляя на колени стать, но ноги ватные не способны на движение. Будто от тела только половина осталась, в которой верещит страх лютый.