Evil

как будто каждый, кому не исполнилось восемнадцати — душевнобольной, не умеющий отличить хорошее от плохого.

В голове у меня навязчиво крутились песенки из рекламы.

Иногда это больше походило на фильмы, появившиеся позже, в шестидесятых — как правило, зарубежные — которые в основном очаровывали зрителя гипнотическим нагромождением причудливых иллюзий, смысловых слоев, означавших в итоге полное отсутствие смысла, где актеры с пустыми, картонными лицами бесцельно бродили по сюрреалистическим пейзажам из ночных кошмаров, бесчувственные, покорные

Держась этой позиции, я считал себя пусть не совсем непричастным, но хотя бы невиноватым.

— Неважно, чего ты хочешь, — возразил Уилли. — Важно, чего хотим мы.

Холодная, всеохватывающая пустота без проблеска радости. Ни жалости, ни сострадания. Дикий взгляд. Взгляд хищника на охоте.

Словно глаза змеи.

я — заговорщик. Двойной агент.

Работаю на обе стороны

потом мы снова замолкали, заворачиваясь каждый в свой кокон из мыслей и грез.

И думаю, я понял тогда — это представление принадлежало Рут, и Рут одной.

Игры не существовало.

И, если исходить из этого, не только Мэг, но все мы висели там

Ее присутствие в комнате не ограничивалось одним лишь запахом сигаретного дыма, пусть было столь же бесплотным. Словно Рут была призраком, преследующим нас

огда она говорила, она снова становилась Мэг. Не какой-нибудь прекрасной обнаженной жертвой, а Мэг. Личностью, способной мыслить, выражать свои мысли вслух, и даже иметь какие-то личные права.

Чувства захлестывали любые мысли, любые раздумья.

Она была всем, что я тогда знал о сексе. И всем, что я знал о жестокости.

Потому что дети - крепкий народец.

"Мы сами пишем сценарии этих своих психофильмов и сами становимся их зрителями."

Родители ведь не умирают.

Трудно поверить, что то, чем я стал ныне, - это прежний я, только спрятавшийся и переодевшийся.