Лица казаков и ополченцев приобрели унылое выражение и начали разлагаться, как и руки, глаза вот-вот грозили выпасть из своих урн, дыхание исчезало, как опадали меха лёгких и увядали рёбра, однако пальцы ещё сильнее вцеплялись в рукояти, отчего кожа всё больше слезала с углов, уши оттопырились, ловя переменчивый ветер восстания и его подавления, рты открывались и захлопывались, будто жуя мантию Гонсевского, вырывая её друг у друга из пасти, в зрачках отражались несуществующие багровые закаты, ногти росли быстрее обычного, а бороды и усы втягивались обратно в лицо и виски. Явление вышло нетипичное, всё-таки мёртвые, чего ж они тогда так цепляются? Хорошая мина при плохой игре, ляхов подраспугать и прочих, поскольку заваруха кругом была разноплановая, на чётком религиозном кляре; вопрос обкашлян всесторонне, разве что без какого-нибудь анатома-подпольщика, за него изменённым голосом высказался подмастерье пыточного приказа, тоже разбиравшийся в филеях и зубодёрстве, он состоял в войске Ляпунова, всячески чурался схватки, в передышке воспрянул.

Одна из его логических цепочек выглядела так: Юхан Валер из Аурскога думал, что изобрёл скрепку, хотя до того они уже некоторое время ковались в Англии, но это были призраки, те никто не замечал и не изобретал — смешили, сбивали с толку, выкусывали полувольты из циркуляров. Казалось бы, пустяк, но через пятьдесят лет его изгиб станет для Норвегии сакральной схемой единения, первобытных лыж… в труднейшие времена. Тут нельзя обойтись без такой управляемой истерики погружения в прошлое, там содержались если не причины, их едва ли докажешь, то уж точно прогноз.

Парное молоко с одинаковой скоростью стекает по горлышку кувшина и по подбородку и кораллу, ромашки и одуванчики стреляют к выезду из села вдоль дороги, под сплетёнными рогатинами, свежесрубленными, потом к горизонту, разлетаясь в поле, гуси на мелководье под ивой, в теньке, капуста наливается соками, укрывает центр тяжести по одному чертежу, воды озера набегают на песчаную косу, мухи лениво перемещаются от вод к навозу, пот кристаллизуется в подмышках отброшенных рубах, солома на крышах выгорает, как и волосы носящейся в другое время с орами мелюзги, но только не сейчас, казать Бельскому отпрысков, следующее поколение, да лучше им задубеть в порубах, где они прячутся теперь под присмотром бабок; подсолнухи клонятся, коровы мычат уже близко, псы отвечают, они в пыли и колтунах, таких огромных, что невозможно спать на боку и вилять хвостом, в стогах борьба, за кустами и завесями из крон бурые избы, спать жарко, тучи комаров, после дождя радуга всегда через село, пятицветный кот лакает из речки с покосившейся привады, это ведьмин сын в него перекидывается, кувшинки парят на течении, на холме церковь, а фон её столь синь, Царство Небесное сейчас к ним ближе всего. Всех их в тартарары, к рыцарям Круглого стола, в пасть к ненасытной Альдрованде, вместе с царской волей.

Если бы на Тасмании не относились к репортёрам столь превратно, он, возможно, и дал доставить себя по назначению, что представлялось даже любопытным, но эта местная неприязнь к обнародованию происшествий, это чутьё на них, прямодушных, любознательных и скрупулёзных создателей документальных вещиц самого широкого диапазона длин, неизменных умопомрачительных глубин, это странное законодательство, допускающее использование вил, лопат и прочих средств труда вне сопоставлений, имеющихся в любой этнографии…