Детство Марселя

Из главы "Слава моего отца"

Тонкий луч лупы проникал сквозь дырку в ставне, и стакан на моем ночном столике поблескивал. Дырка была круглая, луч - плоский. Я решил попросить отца объяснить мне это странное явление.

Вдруг сурки на чердаке заплясали сарабанду; кончилось ото всеобщей свалкой, прыжками и визгом. Потом наступила тишина, типа, и я услышал через перегородку храп дяди Жюля, спокойный равномерный храп; так храпит либо очень честный человек, либо закоренелый преступник. А ведь он говорил: "По-моему, Марсель заслужил право участвовать с нами в открытии охоты". Да!

Быстроногий Олень был совершенно прав: "у бледнолицых двойной язык". И он имел наглость лгать мне "для моей же пользы"! Полезно, что ли, доводить меня до отчаяния? А я еще обнял его и прижал к сердцу, да как нежно!

И я торжественно поклялся в вечной ненависти к дяде Жюлю.

Потом мне вспомнилось молчаливое предательство отца. Однако я дал себе слово никогда не упоминать об этом прискорбном случае и быстро зашагал по дорожке, обсаженной кустарником без колючек, который нежно щекотал мои голые икры. Я нес длинное-предлинное, словно удочка, ружье, блестевшее на солнце. Мой пес, белый с огненно-рыжими подпалинами спаниель, бежал впереди, обнюхивая землю, и время от времени жалобно выл, и это было в точности похоже на заунывный крик совы; а вдалеке подвывала другая собака. Вдруг из-под моих ног взмыла огромная птица; у нее был клюв аиста, но оказалось, что это королевская куропатка! Она летела прямо на меня, стремительная и мощная. "Выстрел короля!" - мелькнуло у меня в голове. Я отступил на шаг, щелкнул курком: трах! В облаке перьев королевская куропатка стала падать к моим ногам. Я не успел ее подобрать - за нею летела другая и тоже прямо на меня. Десять, двадцать раз подряд удался мне "выстрел короля", к великому удивлению дяди Жюля; он как раз вышел из чащи, и у него было омерзительное лицо лгуна. Но я все же угостил его сбитыми сливками, отдал ему всех своих куропаток и сказал: "Мы имеем право лгать взрослым, когда делаем это для их же пользы". Потом я прилег под деревом и только собрался вздремнуть, как прибежал мой пес и вдруг забормотал мне на ухо. Он шептал: "Послушай, это они! Они уходят без тебя!"

Тут я и вправду проснулся. Поль стоял у моей кровати и легонько дергал меня за волосы.

Из главы "Слава моего отца"

Вечером я прислушивался к застольной беседе этих испытанных мужей под "летучей мышью", окруженной светящимся облаком мошкары, и, сидя против моей красавицы мамы, тихонько болтал набрякшими ногами.

Отец и дядя довольно часто спорили о политике. Однако меня интересовал не смысл их споров. Слушая, я усердно ловил новые слова. Такая уж у меня была страсть: по секрету от всех я завел записную книжку, в которую вносил слова, коллекционируя их, как иные люди коллекционируют марки. Я обожал слова "гранат", "марево", "брюзга", "червоточина", а особенно - "рукоять"; и часто, оставаясь наедине с собою, я повторял их, потому что они ласкали мой слух.
Так вот, в речах дяди попадались совсем новые, пленительные слова: "дамасская сталь", "антология", "филигрань", или величественные: "архиепископский", "полномочный".
Когда в потоке его слов всплывал такой трехпалубный корабль, я поднимал руку и просил объяснений, в чем дядя Жюль никогда мне не отказывал. Вот тогда-то я впервые понял, что прекрасно звучащее слово всегда таит в себе прекрасный образ.

Отец и дядя поощряли мою страсть, она казалась им добрым предзнаменованием, и однажды даже сами подарили мне слово "антиконституционно", хоть и не употребили его в разговоре (оно было первым их даром), сказав, что это самое длинное слово во французском языке. Им пришлось записать мне его на счете бакалейщика, который случайно оказался в моем кармане.

Я с большим трудом уместил новое слово на листке своей записной книжки и каждый вечер, в постели, твердил его; но только спустя несколько дней совладал с этим монстром, решив при случае им воспользоваться, если когда-нибудь, через много времени, невесть когда, я вынужден буду опять ходить в школу.

Из главы "Слава моего отца"

Дядя Жюль весь вечер говорил таким тоном, словно он самый ученый, словно он здесь учитель, а мой лапа, член экзаменационной комиссии на выпускных экзаменах, усердно слушал его с простодушным видом невежды-ученика.
Мне было стыдно, я чувствовал себя униженным.
На другое утро, получив свою чашку с молоком, подкрашенным кофе, я открыл маме свое сердце.

• Тебе нравится, что папа будет ходить на охоту?
• Не очень, - ответила она. - Это опасная забава.
• Ты боишься, что он упадет с лестницы со своими патронами?
• О нет! Не так уж он неловок... Но все-таки порох - коварная вещь.
• А мне это не потому не нравится.
• Тогда почему?

• Разве ты не видела, как дядя Жюль с ним разговаривает? Он все время командует, только он и говорит все время!
• Так ведь он для того и говорит, чтобы научить папу, и делает он это по дружбе!
• А вот я очень хорошо вижу - он страшно доволен, что берет верх над папой! И мне это совсем не нравится. Папа его всегда обыгрывает и в кегли и в шашки. А тут, я уверен, он ему проиграет. По-моему, это глупо - браться за то, что не умеешь. Я, например, никогда но играю в футбол, потому что у меня слабые икры и надо мной будут смеяться. Зато я всегда играю в шарики, или в классы, или в догонялочку, потому что тут я всегда выиграю.
• Дурачок, на охоте ведь не соревнуются, кто над кем возьмет верх. Охота - это прогулка с ружьем, и, если папе это приятно, значит, и пользу ому

• Ну и что ж! Если он ничего не убьет, мне будет противно. Да, противно! И я разлюблю его.

• Ты отчасти прав, - сказала она. - Это верно, что сначала папа будет слабее дяди Жюля. Но через неделю он станет таким же ловким, как и Жюль, а еще через недельку - увидишь - папа сам будет давать ему советы!

Великолепно, я уже знаю, как составить для средних классов целый ряд задач такого типа: "Один охотник, имея семьсот шестьдесят граммов свинца, отлил двадцать четыре пули для своего ружья. Спрашивается: если вес старинного фунта равен четыремстам восьмидесяти граммам и цифра, обозначающая калибр, обозначает также число пуль, которое можно отлить из одного фунта свинца, то какого калибра ружье этого охотника "

Папино педагогическое открытие меня немного встревожило: я испугался, как бы его не испробовали на мне, в ущерб моему досугу. Но успокоился, сообразив, что отец слишком увлечен новой страстью и вряд ли пожертвует своими каникулами, чтобы испортить мои.