Разница между сейчас и пятнадцатью годами раньше состоит в том, что вряд ли тогда я была способна записывать хоть что-то от первого лица. Я должна была расшифровать саму себя, потому что, сколько бы я ни пыталась писать от первого лица, это то звучало фальшиво, то выносило на поверхность самые банальные, самые невротические стороны моей личности, от которых я так стремилась избавиться. Теперь я не могу перестать писать от первого лица, такое ощущение, будто это мой последний шанс в чем-то разобраться.

И почему принято считать, что жизнь Дженис Джоплин - нисходящая спираль в саморазрушение? Все, что она сделала, рассматривают сквозь призму ее смерти. Роже Жильбер-Лекомт, Курь Кобейн, Джими Хендрикс, РИвер Феникс тоже покончили жизнь самоубийством, однако их смерти мы считаем последствием жизней, в которых они зашли слишком далеко. Но стоит девочке выбрать смерть - Дженис Джоплин, Симона Вейль, - как смерть тут же начинает ее определять, становится следствие ее "проблем". Быть женщиной до сих пор означает быть запертой внутри сугубо психологического. Неважно, насколько бесстрастно или масштабно женщина формулирует свое представление о мире, как только в него включается ее личный опыт, ее чувства, в центре внимания снова оказывается она сама. Поскольку чувства пугают, мир отказывается признавать, что их можно рассматривать как дисциплину, как форму. Дорогой Дик, я хочу, чтобы мир был интереснее. чем мои проблемы. Поэтому я должна сделать свои проблемы общественными.

Переписка между Гюставом Флобером и Луизой Коле похожа на шоу "Панч и Джуди". У Луизы Коле, писательницы девятнадцатого века, были розовые щечки и славные кудряшки. В отличие от ее противницы Жорж Санд (которая предпочла "жить как мужчина", пока года не скрыли ее под маской великого матриарха), Луиза хотела писать и она хотела быть женственной. И то, как сложно это совмещать, она сделала темой своего творчества. Флобер думал: "Вы - поэт, прикованный к женщине! Не думайте, что вы сможете изгнать то, что тяготит вас в жизни, дав этому волю в искусстве. Нет! Сору сердца нет места на бумаге", год за годом они встречались в Париже, он назначал место и время свиданий - секс и ужин раз в месяц, всякий раз, когда Флобер нуждался в отдыхе от его писательских будней в Руане. Однажды Луиза захотела познакомиться с его семьей. И тут слово биографу Флобера Фрэнсису Стигмюллеру: "Описанная Флобером запальчивость Эммы Бовари, безуслвно, родилась из визгливых требований Луизы". Когда Флобер наконец разбил ей сердце, она написала об этом в стихотворении, на которое он ответил: "Ты превратила Искусство в средство для отвода эмоций, в какой-то ночной горшок, который вовремя подставили, чтобы не перелилось я не знаю что. Но пахнет гадко! Пахнет ненавистью!".

Если ты женщина во Франции девятнадцатого века, то тебе отказано в доступе к безличному. И все же -