Цитаты из книги Иф қалъасининг маҳбуси

Комиссар... не человек; это статуя, воплощающая закон, холодная, глухая, безмолвная.

Радость иногда производит странное действие, она гнетёт, как печаль

Когда денежный долг возвращают, остаётся долг благодарности

- Вы боитесь чего-нибудь? Мне, напротив, кажется, что все ваши желания исполняются.

• Это-то меня и пугает. Мне кажется, что человек не создан для такого лёгкого счастья! Счастье похоже на сказочные дворцы, двери которых стерегут драконы. Надобно бороться, чтобы овладеть ими...

Я не персонаж романа, не меланхолический герой... Но, без лишних слов, без уверений, без клятв, я отдал свою жизнь вам. Вы уходите от меня и жизнь моя кончилась.

Сударыня, вы меня знаете; я не лицемер, во всяком случае я никогда не лицемерю без оснований.

«9. Горный Старец — Хасан-ибн-Сабба, — отправляя на «подвиги своих «фидави» (то есть обречённых), опьянял их гашишем (откуда их название — хашишины, ассасины).»

— В делах, сударь, не бывает друзей, вы это знаете, есть только кредиторы.

Притом же генуэзец, быть может, как благоразумный человек, предпочитал знать только то, что ему должно знать, и верить только тому, чему выгодно верить.

- Счастлив? Кто может это знать? Счастье или несчастье, про это знают стены; у стен есть уши, но нет языка. Если богатство составляет счастье, так Данглар счастлив.

Мне известны только два чувства, от которых человек лишается аппетита, - заметил граф, - горе и любовь. Я вижу, к счастью, что вы в очень веселом настроении, - значит, это не горе.

Такой поступок слишком благороден и потому нестествен.

Существует два лучших лекарства от горя: время и молчание...

Однажды, когда я проклинал бога за то, что он сотворил меня таким злым и обрек на такую ужасную судьбу, мой приемный отец сказал мне: «Не богохульствуй, несчастный! Бог не во гневе сотворил тебя! В твоем преступлении виноват твой отец, а не ты; твой отец обрек тебя на вечные муки, если бы ты умер, и на нищету, если бы ты чудом вернулся к жизни». С тех пор я перестал проклинать бога, я проклинал моего отца.

— Надейся, друг мой, – повторил граф. — Нет, – воскликнул Моррель, падая с высоты своей экзальтации в пропасть отчаяния.

– Я не вижу Морреля. — Морреля? А разве он с ними знаком? – спросил Шато-Рено. — Мне кажется, он был представлен только госпоже де Вильфор. — Все равно, ему бы следовало прийти, – сказал Дебрэ, – о чем он будет говорить вечером? Эти похороны – злоба дня.

Но ей казалось, что сквозь дверь книжного шкафа она видит глаза Монте-Кристо; она не могла не думать об этих глазах и не знала, поможет ли ей когда-нибудь чувство благодарности забыть о тягостном стыде, вызванном нескромной заботливостью графа. Так прошло двадцать минут, двадцать вечностей; потом еще десять минут; наконец, часы зашипели и громко ударили один раз. В этот миг еле слышное поскрипывание ногтем о дверцу шкафа дало знать Валентине, что граф бодрствует и советует ей бодрствовать тоже.

Когда я работаю, а я работаю день и ночь, бывают минуты, что я ничего не помню, а когда я ничего не помню, я счастлив, как счастливы мертвецы; но все же это лучше, чем страдание.

Эти взгляды, казалось ей, свидетельствовали о том, что Эжени известна тайна ее любовных и денежных отношений с личным секретарем министра. Однако будь баронесса более проницательна, она поняла бы, что Эжени ненавидит Дебрэ вовсе не за то, что в доме ее отца он служит камнем преткновения и поводом для сплетен; просто она причисляла его к категории двуногих, которых Диоген не соглашался называть людьми, а Платон иносказательно именовал животными о двух ногах и без перьев.