Цитаты из книги Иф қалъасининг маҳбуси

Не бедность притупила ум Мерседес; не потому, что она была малодушна, тяготила ее эта бедность. Покинув привычную сферу, Мерседес затерялась в чуждой среде, как человек, который, выйдя из ярко освещенной залы, вдруг попадает во мрак. Она казалась королевой, которая переселилась из дворца в хижину и не узнает самое себя, глядя на тюфяк, заменяющий ей пышное ложе, и на глиняный кувшин, который сама должна ставить на стол.

Прекрасная каталанка, или, если угодно, благородная графиня, утратила свой гордый взгляд и прелестную улыбку, потому что видела вокруг только унылые предметы: стены, оклеенные серыми обоями, которые обычно предпочитают расчетливые хозяева, как наименее маркие; голый каменный пол; аляповатую мебель, режущую глаз своей убогой роскошью; словом – все то, что оскорбляет взор, привыкший к изяществу и гармонии.

– Я пришел сюда не затем, чтобы рассматривать с вами курс итальянской политики, а для того, чтобы спросить у вас, что я и сделал, довольны ли вы помещением и пищей. – Пища здесь такая же, как и во всех тюрьмах, то есть очень плохая, – отвечал аббат, – а помещение, как видите, сырое и нездоровое, но, в общем, довольно приличное для подземной тюрьмы. Дело не в этом, а в чрезвычайно важной тайне, которую я имею сообщить правительству. – Начинается, – сказал комендант на ухо инспектору. – Вот почему я очень рад вас видеть, – продолжал аббат, – хоть вы и помешали мне в очень важном вычислении, которое, если окажется успешным, быть может, изменит всю систему Ньютона.

Стрелка часов бежала; пистолеты были заряжены; он протянул руку, взял один из них и прошептал имя дочери. Потом опять положил смертоносное оружие, взял перо и написал несколько слов. Ему казалось, что он недостаточно нежно простился со своей любимицей. Потом он опять повернулся к часам; теперь он считал уж не минуты, а секунды. Он снова взял в руки оружие, полуоткрыл рот и вперил глаза в часовую стрелку; он взвел курок и невольно вздрогнул, услышав щелканье затвора. В этот миг пот ручьями заструился по его лицу, смертная тоска сжала ему сердце: внизу лестницы скрипнула дверь. Потом отворилась дверь кабинета. Стрелка часов приближалась к одиннадцати. Моррель не обернулся; он ждал, что Коклес сейчас доложит ему: «Поверенный фирмы Томсон и Френч». И он поднес пистолет ко рту… За его спиной раздался громкий крик; то был голос его дочери. Он обернулся и увидел Жюли; пистолет выпал у него из рук. – Отец! – закричала она, едва дыша от усталости и счастья. – Вы спасены! Спасены! И она бросилась в его объятия, подымая в руке красный шелковый кошелек. – Спасен, дитя мое? – воскликнул Моррель. – Кем или чем? – Да, спасены! Вот, смотрите, смотрите! – кричала Жюли. Моррель взял кошелек и вздрогнул: он смутно припомнил, что этот кошелек когда-то принадлежал ему. В одном из его углов лежал вексель на двести восемьдесят семь тысяч пятьсот франков. Вексель был погашен. В другом – алмаз величиною с орех со следующей надписью, сделанной на клочке пергамента: Приданое Жюли. Моррель провел рукой по лбу: ему казалось, что он грезит. Часы начали бить одиннадцать. ...

– Господин Моррель! – раздалось на лестнице. – Господин Моррель! – Это он! – сказала Жюли. В ту же минуту вбежал Эмманюель, не помня себя от радости и волнения. – «Фараон»! – крикнул он. – «Фараон»! – Как «Фараон»? Вы не в своем уме, Эмманюель? Вы же знаете, что он погиб. – «Фараон», господин Моррель! Отдан сигнал, «Фараон» входит в порт. Моррель упал в кресло; силы изменили ему; ум отказывался воспринять эти невероятные, неслыханные, баснословные вести. Но дверь отворилась, и в комнату вошел Максимилиан. – Отец, – сказал он, – как же вы говорили, что «Фараон» затонул? Со сторожевой башни дан сигнал, что он входит в порт. – Друзья мои, – сказал Моррель, – если это так, то это божье чудо! Но это невозможно, невозможно! Однако то, что он держал в руках, было не менее невероятно: кошелек с погашенным векселем и сверкающим алмазом.

– Вот, мой друг, – сказал он, – возьмите этот алмаз, он принадлежит вам. – Как! Мне одному? – вскричал Кадрусс. – Что вы, господин аббат! Вы смеетесь надо мной? – Этот алмаз требовалось разделить между друзьями Эдмона. У Эдмона был один только друг, значит, дележа быть не может. Возьмите этот алмаз и продайте его; как я вам уже сказал, он стоит пятьдесят тысяч франков, и эти деньги, я надеюсь, спасут вас от нищеты. – Господин аббат, – сказал Кадрусс, робко протягивая руку, а другою отирая пот, градом катившийся по его лицу, – господин аббат, не шутите счастьем и отчаянием человека! – Мне знакомо и счастье и отчаяние, и я никогда не стал бы шутить этими чувствами. Берите же ... – Вы поистине святой человек, господин аббат! – воскликнул Кадрусс. – Ведь никто не знал, что Эдмон отдал вам этот алмаз, и вы могли бы оставить его у себя. «Ага! – сказал про себя аббат. – Сам-то ты, видно, так бы и поступил!»

– Вы желали бы получить отсрочку? – Отсрочка могла бы спасти мою честь, а следовательно, и жизнь. – Сколько вам нужно времени? Моррель задумался. – Два месяца, – сказал он. – Хорошо, – сказал незнакомец, – я даю вам три. – Но уверены ли вы, что фирма Томсон и Френч… – Будьте спокойны, я беру все на свою ответственность. У нас сегодня пятое июня? – Да. – Так вот, перепишите мне все эти векселя на пятое сентября, и пятого сентября в одиннадцать часов утра (стрелки стенных часов показывали ровно одиннадцать) я явлюсь к вам. – Я буду вас ожидать, – сказал Моррель, – и вы получите деньги, или меня не будет в живых. Последние слова были сказаны так тихо, что незнакомец не расслышал их.

– Они признали бы, – сказала маркиза де Сен-Меран, женщина с сухим взглядом, тонкими губами, аристократическими манерами, еще изящная, несмотря на свои пятьдесят лет, – они признали бы, будь они здесь, все эти революционеры, которые нас выгнали и которым мы даем спокойно злоумышлять против нас в наших старинных замках, купленных ими за кусок хлеба во времена Террора, – они признали бы, что истинное самоотвержение было на нашей стороне, потому что мы остались верны рушившейся монархии, а они, напротив, приветствовали восходившее солнце и наживали состояния, в то время как мы разорялись. Они признали бы, что наш король поистине был Людовик Возлюбленный, а их узурпатор всегда оставался Наполеоном Проклятым; правда, де Вильфор? – Что прикажете, маркиза?.. Простите, я не слушал.

Шум приближался; в дверь три раза ударили. Гости с изумлением переглянулись. – Именем закона! – раздался громкий голос; никто не ответил. Тотчас дверь отворилась, и полицейский комиссар, опоясанный шарфом, вошел в залу в сопровождении четырех вооруженных солдат и капрала. Тревога сменилась ужасом. – В чем дело? – спросил арматор, подходя к комиссару, с которым был знаком. – Это, наверное, недоразумение. – Если это недоразумение, господин Моррель, – отвечал комиссар, – то можете быть уверены, что оно быстро разъяснится, а пока у меня есть приказ об аресте, и хоть я с сожалением исполняю этот долг, я все же должен его исполнить. Кто из вас, господа, Эдмон Дантес? Все взгляды обратились на Эдмона, который в сильном волнении, но сохраняя достоинство, выступил вперед и сказал: – Я. Что вам угодно? – Эдмон Дантес, – сказал комиссар, – именем закона я вас арестую! – Арестуете? – переспросил Эдмон, слегка побледнев. – За что вы меня арестуете? – Не знаю, но на первом допросе вы все узнаете.

И Данглар, дополняя наставление примером, написал левой рукой косыми буквами, которые не имели ничего общего с его обычным почерком, следующий документ, который и передал Фернану. Фернан прочел вполголоса:

«Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского прокурора о том, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле „Фараон“, прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету в Париже. Если он будет задержан, уличающее его письмо будет найдено при нем, или у его отца, или в его каюте на «Фараоне».

– Ну вот, – сказал Данглар, – это похоже на дело, потому что такой донос никак не мог бы обернуться против вас самих, и все пошло бы само собой. Оставалось бы только сложить письмо вот так и надписать: «Господину королевскому прокурору». И все было бы кончено. – И Данглар, посмеиваясь, написал адрес. – Да, все было бы кончено, – закричал Кадрусс, который, собрав последние остатки рассудка, следил за чтением письма и инстинктивно чувствовал, какие страшные последствия мог иметь подобный донос, – да, все было бы кончено, но это было бы подло! – И он протянул руку, чтобы взять письмо. – Именно потому, – отвечал Данглар, отодвигая от него письмо, – все, что я говорю, и все, что я делаю, это только шутка, и я первый был бы весьма огорчен, если бы что-нибудь случилось с нашим славным Дантесом. Посмотри! Он взял письмо, скомкал его и бросил в угол беседки. – Вот это дело! – сказал Кадрусс. – Дантес – мой друг, и я не хочу, чтобы ему вредили. – Да кто же думает ему вредить! Уж верно, не я и не Фернан! – сказал Данглар, вставая и посматривая на каталанца, который искоса поглядывал на бумагу, брошенную в угол.