Der Einzige und sein Eigentum

Подобно вождям социализма Марксу и Энгельсу, Бакунин,Штиреер и Прудон идут с религией на смертный бой: тут нет возможности полупризнаний и компромиссов.

Если религия объявляется силой, враждебной делу прогресса и свободы, если в ней видят источник рабства и внешнего, и внутреннего, как это особенно резко и настойчиво подчеркивается Штирнером и Бакуниным, то отношение к ней может быть только резко отрицательное и враждебное.

В анархизме, согласно его радикально-индивидуалистическому существу, это отрицание религии приобретает особенно воинствующий характер. Его непримиримая вражда к власти земной переносится и на власть небесную.

Идея Бога как мироправительного разума представляется ему неразрывно связанной с почитанием земных правлений и царств, и потому подлежащей искоренению.

Этот ход мысли является настолько характерным для анархизма, что он встречается даже у самых умеренных представителей этого течения, таких как Теккер.

«Бог для того, чтобы быть Богом, - пишет Теккер, — должен быть правящею - силою. Его правление не может быть осуществлено непосредственно индивидом, для индивида и через посредство индивида если бы оно могло быть осуществлено таким образом, то оно сразу и совершенно уничтожило бы индивидуальность. Отсюда ясно, что правление Бога, раз только оно существует, должно осуществляться через посредство его наместников на земле, сановников церкви и государства».

Величайшая заслуга Ницше заключается в том, что в его лице человеческая мысль пришла к отчетливому сознанию несовместимости обмирщенного понятия человека с гуманистическим культом человека. Несмотря на весь антирелигиозный и антихристианский пафос Ницше, его отказ от поклонения человеку в его эмпирическом, ординарном, природном - или, как он сам выражается, «человеческом, слишком человеческом» - существе обнаруживает некоторое подлинно религиозное устремление его духа и содержит напоминание о некой фундаментальной, забытой правде.

В его лапидарной формуле: «человек есть нечто, что должно быть преодолено» подведен итог внутреннему крушению профанного гуманизма и произнесен ему смертный приговор.

В этой жуткой формуле содержится смутное прозрение, что человек в его чисто природном существе есть уклонение от некой высшей идеи человека, что истинно человечно в человеке его высшее, «сверхчеловеческое», именно богочеловеческое существо и что в этом смысле природночеловеческое начало действительно должно быть преодолено и просветлено.

Нарождается недопустимый, еретический и глупый для большинства людей, но неотвязный детски-наивный вопрос: почему я должен быть добрым, должен любить людей, если я их ненавижу, почему и во имя чего я должен ломать и переделывать самого себя, быть не тем, что я есть на самом деле?

И наконец, если бы я даже пытался в угоду так называемых нравственных идеалов ломать себя, то я бы в действительности не сумел этого сделать: я не могу быть добродетельным и строго принципиальным человеком, если я на самом деле рожден грешным, страстным, раздираемым противоречивыми желаниями, мятущимся существом; я могу разве только казаться добродетельным. Так неужели же в этом - задача морали?

Вспоминается еще древнее, приводимое Платоном, рассуждение свободомыслящего грека (Калликла в диалоге «Горгий»), что человек рождается с львиной природой, но попадает в руки воспитателей, которые из корыстной и трусливой потребности своего самосохранения прививают ему идеи и чувства овцы, кротость, покорность и миролюбие; но когда такой дрессированный львенок подрастет, он рано или поздно разорвет связывающие его путы и явится во всем своем грозном природном величии, во всей силе своей первобытной свободы; или аналогичное, тоже сохраненное Платоном рассуждение (ритора Тразимаха в первой книге «Государства»), что мораль, идея служения ближним есть сказка старых нянек, с помощью которых умные властители усыпляют и одурачивают ребячливых людей, чтобы тем свободнее властвовать над ними в своих интересах. Пусть такой аморализм не во всем прав, всё же он содержит для нас какую-то неизъяснимую, соблазняющую правду, какой-то прельщающий нас призыв к духовной свободе...

Штирнер видит в требованиях, предъявляемых «идеалами» всемирно-историческое проклятие человека, основную иллюзию, совращающую его с пути само-и-миронаслаждения, радости жизни.

Идеальные требования не делают людей лучше и счастливее, а, наоборот, делают их несчастными и дурными; на протяжении истории человечества они стоили бесчисленных жертв.

Как категорический императив в самом сердце человека они приводят к мучительному раздвоению индивида, как господствующий, или борющийся за господство, религиозный, моральный закон разума они приводят к распрям с другими, к фанатизму нетерпимости, к инквизиции и гильотине

Штирнер - настоящий представитель своей эпохи, в которой мировая скорбь овладела многими из лучших людей, та мировая скорбь, которая происходит только от глубокого потрясения при виде противоречия, которого нет сил разрешить.

Книга Штирнера отмечена грустью, которая так присуща стольким носителям мировой скорби: Мюссе, Байрону, Леопарди. Но его психика имеет особенно интимное родство с Гейне.

Гейне старается защититься от мучительного противоречия между романтикой и холодным сознанием разума, между фантазией и действительностью тем, что иронизирует над романтической тоской, к которой его так страстно влекло в глубине его души; там, где она неожиданно выступает, он старается уничтожить ее язвительной и холодной насмешкой.

Это - не юмор, который, беря противоположности в их крайностях, старается нежно примирить их; это - холодная ирония, безжалостная насмешка, резкий тон которой показывает, что она исходит из расчлененной глубины, в которой еще остается противоречие.

Это мы видим и у Штирнера. Страстная жажда свободы овладевает его душой, но, видя резкое противоречие между стремлением, представлением и действительностью, он прибегает к иронии, он бежит от самого себя и высмеивает то, что в душе глубже всего его трогает.

Идея истинной свободы низводится им до шутовского привидения, до измышления мозга, и этим самым он успокаивает свою собственную тоску по свободе; он поступает по известному мудрому правилу Гете смиряться в целом, чтобы возвыситься над ним в частности, и он решительно становится на сторону силы, эгоизма...

Неоспоримая заслуга Штирнера заключается в том, что он открыто и энергично вступил в борьбу с той кисло- сладкой сентиментальностью буржуазных реформистов и многих социалистов-утопистов, которая учит, что освобождение пролетариата будет результатом «добродетельного образа дей ствий» «отдающихся» делу людей различных классов и, главным образом, класса имущих.

Штирнер прекрасно знает, чего можно ожидать от «самоотвержения» эксплуататоров.

«Богатые» жëстки, но «бедные» неправы, плачась на это, ибо не богатые создают нищету бедных, а бедные, создающие богатства для богатых. Значит, если тяжело их положение, они должны взяться за самих себя.

Чтобы его изменить, они должны лишь подняться на богатых; тогда, когда они серьезно захотят этого, - тогда станут они сильными и наступит конец господству богатства.

Спасение лежит в борьбе, а не в бесплодных призывах к великодушию угнетателей.

Таким образом Штирнер проповедует классовую борьбу. Конечно, последнее представляет он себе в абстрактной форме борьбы известного числа «я» против меньшего числа не менее эгоистических «я».

Эгоизм, который в сознании своей принципиальной ценности уничтожает также и все остальное и расширяется до безграничного произвола, уничтожает таким образом свою ограниченную единичность: рыцарь эгоизма является призрачным рыцарем!

Тоска по своей тени, исчезнувшей из-под его рук, заставляет Единственного наконец «бросить с улыбкой свой щит на труп своих мыслей» и образовать «союз эгоистов».

Этим заканчивается жизненный путь Единственного: он мечтал об эгоизме и мирно скончался среди своей многочисленной семьи в надежде на лучшее будущее. Мир праху его! Мы напишем на его памятнике: «он жил, как Дон-Кихот, и умер, как Санчо Пансо!»

Для верующего истины - нечто законченное, факт: для свободомыслящего - нечто еще требующее завершения.

Каким бы скептическим ни было абсолютное мышление, его скептицизм имеет пределы и в нем все-таки остается вера в истину, в дух, в идею и ее конечное торжество: оно не грешит против Святого Духа.

Но всякое мышление, не грешащее против Святого Духа, - вера в духов, в призраки, в химеру.

Мыслящий отличается от верующего только тем, что он верит гораздо более, чем верующий, который, в свою очередь, в своей вере (заповедях веры) мыслит гораздо менее мыслящего.

Мыслящий имеет тысячи догматов веры, в то время как верующему достаточно нескольких; но первый вносит в свои догматы связность, и эта связность служит ему мерилом их оценки.

Если какой-нибудь догмат ему не подходит, он его выбрасывает. Изречения мыслящих параллельны изречениям верующих.

Свобода мыслящих - «свобода детей Божьих» и в то же время самая бессердечная иерархия или господство мысли, ибо Я покоряюсь мысли

Если мысли свободны, то я - их раб, я не имею власти над ними и подчиняюсь им. Я же хочу пользоваться мыслями, хочу быть полон мыслей, но в то же время хочу быть без мыслей и вместо свободы мысли хочу стать свободным от мыслей.

С конкуренцией связано намерение делать что-нибудь не как можно лучше, а как можно доходнее.

Поэтому обучаются наукам ради карьеры («ради хлеба»), изучают искусство подхалимства и лизоблюдства, рутины и «деловитости» и делают все «для вида».

Кажется, что все дело в «добросовестном исполнении», а на самом деле главное — как можно больше нажиться.

С виду все ради самого дела, а в действительности же ради барыша, который оно принесет.

Вовсе не хочется быть цензором, но это нужно для карьеры; мы хотели бы судить и управлять на административном посту по чистейшей совести и убеждению, но боимся перемещения или даже отрешения от должности, а прежде всего надо жить.

Таким образом, вся жизнь - борьба за существование, и в зависимости от ступени общественного положения большее или меньшее «благосостояние».

Я один определяю и решаю, что мне нужно. Этим объявлена война всех против всех.

Только тогда, когда я не буду ожидать ни от единичных личностей, ни от какого-либо общества того, что я могу себе добыть, - только тогда я выскользну из пут любви, только тогда чернь не будет более чернью, когда она совершим захват.

Только страх перед захватом, только страх наказания делает ее чернью.

Только то, что захват - грех, преступление, только эта заповедь создает чернь, и если она остается чернью, то сама виновата тем, что соблюдает эти заповеди; в особенности же виновны те, которые требуют тоже «своекорыстно» почитания этих заповедей.

Одним словом, причина зла - отсутствие сознания и проникновения «новой мудростью», ветхозаветная идея греха.

Если люди дойдут до того, что потеряют уважение к собственности, то всякий будет ее иметь: рабы сделаются свободными, когда они перестанут уважать в господине господина.

Действительно ли «свободна» свободная конкуренция?

Действительно ли она — «конкуренция», то есть конкуренция личностей?

Она считает себя именно таковой, основывая на этом свое право.
Она возникла тогда, когда личность сделалась свободной от всякого господства других личностей.

«Свободна» ли конкуренция в государстве - этом властелине буржуазного мира, - если государство стесняет ее тысячью преград?

Какой-нибудь богатый фабрикант, например, делает блестящие дела, и вот я захотел бы с ним конкурировать.

«Пожалуйста, - говорит государство, - лично против тебя как конкурента я ничего не имею».
«Хорошо, - отвечаю я, - но для этого, мне нужны помещение, машины, нужны деньги!»
«Очень жаль, но если у тебя нет денег, ты не можешь и конкурировать. Отнять что-либо у кого-нибудь тебе не дозволяется, ибо я защищаю и оберегаю собственность».

Значит, свободная конкуренция - не «свободна», ибо для конкуренции мне недостает того, чем конкурировать, определенных вещей.

Против моей личности ничего не имеют, но так как у меня нет необходимых для конкуренции вещей, то и я, как личность должен отступиться.

А кто же имеет их? Тот фабрикант, что ли? Тогда я мог бы взять их силой у него! Нет, они - собственность государства, фабрикант же получает их, как лен, во владение.

Итак, с фабрикантом я ничего не могу поделать: попробую же тогда конкурировать вот с тем профессором права.

Этот человек - дурак, и я, в тысячу раз более его знающий, соберу в свою аудиторию всех, у него станет пусто.

«А ты прошел курс университета, мой друг, получил ли ты докторский диплом?»
«Нет, но что из этого? Я имею более чем достаточно знаний».
«Очень жаль, но конкуренция здесь не «свободна».

Против тебя, как личности, мы ничего не можем сказать, но, к сожалению, у тебя нет необходимой вещи - докторского диплома. А этого требую я - государство. Так, пожалуйста, раздобудь его, а тогда мы посмотрим.

Так вот какова «свобода» конкуренции. Нужно, чтобы государство, мой повелитель, признало меня способным к конкуренции.

Кто же конкурирует - люди? Нет, конкурируют вещи. На первом месте деньги и т.д.

Государство разрешает мне выражать все мои мысли и пользоваться ими; но все это до тех пор, пока мои мысли - его мысли.

Если же я обнаруживаю мысли, которых оно не одобряет, то есть не может сделать своими, то оно мне абсолютно запрещает пользоваться ими пускать их в обмен и обращение.

Мои мысли свободны только тогда, когда государство дарует мне их своей милостью; то есть когда они - мысли государства.

Свободу моего философского мышления оно допускает только тогда, когда Я «государственный философ»; против государства я не смею философствовать, хотя оно ничего не имеет против того, чтобы я содействовал исправлению его «недостатков».

Я должен смотреть на себя как на Я, благосклонно пожалованное мне и разрешенное государством, Я, снабженное удостоверением личности и полицейским паспортом; и точно так же мне не разрешается проявить себя, кроме тех случаев, когда моя личность выражает государственное, ленное «я», полученное от него.

Мои пути должны быть его путями, иначе оно покарает меня мои мысли должны быть его мыслями, иначе оно заткнет мне рот.

Ничего так не боится государство, как моей самооценки, и ничего оно так не старается предотвратить, как всякую предоставляющуюся мне возможность самооценивания.

Я - смертельный враг государства, у которого только одна альтернатива: оно или я.

Вот почему государство строго следит за тем чтобы не выдвигалось мое я, и старается, чтобы мое совсем стушевалось.

В государстве нет собственности, то есть нет собственности каждой единичной личности, а есть только государственная собственность. Только через посредство государства я обладаю тем, что имею, и могу быть тем, что я собой представляю.

Моя частная собственность - то, что государство предоставляет мне из своего достояния, обделяя при этом других членов государства, она - государственная собственность.

Но, наперекор государству, я все яснее и яснее чувствую, что во мне есть еще великая сила — власть над самим собой, то есть над всем тем, что свойственно только мне и что существует только как мое собственное.

От вас я ничего не требую ибо чего бы я ни потребовал, вы все равно будете и должны будете оставаться властными законодателями, так как ворона не может петь, а разбойник не может жить без грабежа.

Наоборот, я спрашиваю тех, которые хотят быть эгоистами: что они считают более эгоистичным - позволять, чтобы вы давали им законы и уважать эти, данные им, законы или оказывать сопротивление, и даже полное неповиновение?

Добродушные люди полагают, что законы должны предписывать лишь то, что кажется народу вполне справедливым.

Но что мне до того, что считается народом справедливым или правильным?

Народ может быть против богохульника - и издается закон против богохульства. Из-за этого мне не богохульствовать? Разве этот закон может быть для меня больше, чем «приказание»? - спрашиваю я.

«Преступник - самое несомненное преступление государства!» - говорит Беттина. С этим можно согласиться.

Дело в том, что в государ- стве безудержное, безоковное я, такое я, которое принадлежит только мне одному, не в состоянии усовершенствовать и осуществить себя.

Каждое «я» уже от рождения преступник по отношению к народу, к государству. Поэтому государство, действительно, и следит за всеми: в каждом видит эгоиста, а эгоиста оно боится.

Оно заранее ожидает от каждого самого худшего и заботится, полицейски заботится о том, «чтобы государству не был причинен вред» (ne quid respublica detrimenti capiat).

Безудержное «я» - а мы таковы первоначально и таковыми остаемся втайне - постоянный преступник в государстве.

Человека, который руководится своею смелостью, волей, своею беспощадностью и своим бесстрашием, государство и народ окружают шпионами.

Я говорю народ! Народ — и вы в своем благодушии думаете, что народ удивительно как высок, - народ насквозь пропитан полицейским образом мыслей, народу приятен только тот, кто отрицает свое я, кто занимается «самоотречением».

Громко раздаются отовсюду крики о «свободе». Но разве чувствуют и знают, что означает дарованная, предоставленная из милости свобода? Не понимают люди всего смысла того, что всякая свобода, в сущности, - самоосвобождение, то есть что Я могу иметь лишь столько свободы, сколько добуду себе благодаря моему своеобразию.

Что пользы овцам в том, что никто не ограничивает их свободу слова? Все равно они будут только блеять.

Разрешите говорить что угодно человеку, который по своему внутреннему складу мусульманин, иудей или христианин, - он все равно будет говорить лишь очень ограниченные вещи.

Но если известные люди отнимают у вас свободу слова и свободу слушать, то они прекрасно понимают свою выгоду в данное время, ибо вы можете сказать и услышать нечто такое, от чего они, эти известные люди, утратят всякое значение и всякое влияние.