Цитаты из книги Ein Hungerkünstler

Одиссей, говорят, был так хитроумен, так изворотлив, что сама богиня судьбы не могла проникнуть в его душу. Может быть, он, хотя человеческим умом этого не понять, действительно заметил, что сирены молчали, и только до некоторой степени корил их и богов за то мнимое пение.

Но у сирен есть оружие более страшное, чем пение, а именно — молчание. Хотя этого не случалось, но можно представить себе, что от их пения кто-то и спасся, но уж от их молчания наверняка не спасся никто.

А Одиссей, если можно так выразиться, не слышал их молчания, он полагал, что они поют и только слух его защищен.

Мы в восхищении от того, чем в себе самих не стали бы восхищаться.

Бросая ретроспективный взгляд на пройденный путь и на ту цель, которую я себе ставил, я не испытываю ни сожаления, ни радости. Вот я сижу, руки в карманах брюк, сижу, развалившись в качалке, и смотрю в окно; передо мной на столе бутылка вина. Если ко мне явятся гости, я приму их подобающим образом.

Не правда ли, почему я должен стыдиться или почему должны мы стыдиться — того, что хожу я не выпрямившись и тяжело, не стучу палкой о мостовую и не задеваю одежды громко проходящих мимо людей. Не вправе ли я, наоборот, упорно жаловаться на то, что как тень, съежившись, шмыгаю вдоль домов, иногда исчезая в стеклах витрин?

Всякие смешочки, несмотря на тяготы жизни, нам любы.

Из этой нашей детскости извлекает свою выгоду и Жозефина.

Хотя и мне ее поведение в тягость; но я понимаю, что мои тяготы ни в какое сравнение не идут с ее страданиями.

Он счастлив, в этом все дело, и таково свойство счастливых - находить естественным все, что происходит вокруг них. Их счастье устанавливает во всем великолепную связь. И если бы я прыгнул сейчас в воду или если бы стал перед ним корчиться в судорогах на мостовой под этой аркой, то все равно бы я мирно вписался в его счастье. Да если бы ему втемяшилось - счастливые настолько опасны, это несомненно, - он убил бы меня как бандит.

Все-таки верно, что в годину несчастий мы особенно любим послушать голосок своей Жозефины.

Наша жизнь весьма неспокойна, что ни день, то новые неприятности, страхи, надежды и ужасы.

Юности мы не знаем, сразу становимся взрослыми и остаемся взрослыми слишком долго, отсюда та усталость, то неверие в лучшее, что омрачает нашу жизнестойкую в целом натуру. Отсюда и наша немузыкальность; для музыки мы слишком стары

Сама отказалась от пения, сама разрушила ту власть, какую обрела над нашими душами.

Больше всего мы ценим у себя деловую сметку и лукавый юмор, они, кстати, и крайне нам нужны.

Нет человека, которого ее искусство оставило бы равнодушным, и это тем более примечательно, что народ наш не любит музыки.

Свет не возьмет на себя ее роли; и ему не найти во мне того множества пороков, какое ей угодно, даже если возьмет меня под строжайшее наблюдение.

Пороки, которые она во мне порицает, отнюдь не помеха моей жизненной карьере.

Если бы разделить мою жизнь на мелкие частицы и судить о каждой в отдельности, любая вызвала бы ее раздражение.

Я бьюсь напрасно и многое упускаю.