Цитаты из книги Frankenstein; Or, The Modern Prometheus

Эту встречу я отложил еще на несколько месяцев; значение, которое я придавал ей, заставляло меня страшиться неудачи.

– Я счастлив, – сказал господин Вальдман, – что приобрел ученика, и если ваше прилежание равно вашим способностям, то я не сомневаюсь в успехе.

Победа доброго начала сказалась в необыкновенном спокойствии и умиротворении, которые я обрел, отказавшись от прежних занятий, в последнее время ставших для меня наукой. Мне следовало бы тогда же почувствовать, что эти занятия для меня гибельны и что мое спасение – в отказе от них.

Как странно, подумал я, — одна и та же вещь может и ласково согревать, и причинять невыносимую боль!

Нет ничего удивительного в том, что я ненавижу тех, кому я ненавистен.

Поначалу я был кроток и добр, и лишь несчастья превратили меня в злобное чудовище. Верни мне счастье, и я снова стану добродетельным и мирным существом...

... я был сущей развалиной — тенью человека.

Все вокруг было тихо, и только шелестела листва, чуть колеблемая ветерком; ночь была темная; и даже для постороннего зрителя здесь было что-то волнующее. Казалось, призраки умерших витают вокруг, бросая невидимую, но ощутимую тень на того, кто пришел их оплакивать.

Первое большое горе — из тех, что ниспосылаются нам, чтобы отлучить от земного, — уже посетило ее, и его мрачная тень погасила ее улыбку.

Почему человек так гордится чувствами , возвышающие его над животными вопрос они лишь умножают число наших нужд . если бы наши чувства ограничивались голодом , жаждой и похотью мы были бы почти свободны ; А сейчас мы подвластны каждому дуновение ветра , каждому случайному слову или воспоминанию , которая Это слово в нас вызывает .

Ибо чрезмерная скорбь мешает самосовершенствованию и даже выполнению повседневных обязанностейй, а без этого человек не пригоден для жизни в обществе.

Человек средних способностей, всецело посвятивший себя одному предмету, непременно достигнет в своей области величайших вершин познания

Життя - вперта річ, вона чіпляється за тебе саме тоді, коли ти його найбільше ненавидиш.

«Ее пленяли воздушные замыслы поэтов; в величавых и роскошных пейзажах, окружавших наш швейцарский дом, — в волшебных очертаниях гор, в сменах времен года, в бурях и затишье, в безмолвии зимы и в неугомонной жизни нашего альпийского лета — она находила неисчерпаемый источник восхищения и радости.»

Он умолял меня чаще писать. «Я охотнее последовал бы за тобой в твоих странствиях, — сказал он, — чем ехать к этим шотландцам, которых я не знаю; постарайся вернуться поскорее, дорогой друг, чтоб я снова мог чувствовать себя как дома, а это невозможно в твоем отсутствии».

Теперь же я был подобен дереву, сраженному молнией; она пронзила мне душу насквозь; и я уже чувствовал, что мне предстояло остаться лишь подобием человека и являть жалкое зрелище распада, вызывающее сострадание у других и невыносимое для меня самого.

Невежественный поселянин созерцал окружающие его стихи и на опыте узнавал их проявления. Но ведь и самый ученый из философов знал немногим больше. Он лишь слегка приоткрыл завесу над ликом Природы, но ее бессмертные черты оставались дивом и тайной. Он мог анатомировать трупы и давать вещам названия; но он ничего не знал о вторичных и ближайших причинах явлений, не говоря уже о первичной.

Не могу описать, какие муки причинили мне размышления. Я старался отмахнуться от них, но чем больше узнавал, тем больше скорбел. О, лучше бы я навеки оставался у себя в лесу, ничего не ведая и не чувствуя, кроме голода, жажды и жары!