Цитаты из книги Идея культуры

Это один из уроков позднего модерна. Внутри культуры работают силы — желание, господство, насилие, мстительность, — которые угрожают разрушить наши смыслы, расстроить планы, с неумолимой энергией затащить нас обратно во тьму. Эти силы не полностью выпадают из культуры; скорее, они возникают в результате нарушения взаимодействия с природой. Для Маркса труд — форма общения с природой, порождающая культуру, но из-за условий этого труда такая культура внутренне расколота на насилие и противоречие. Для Ницше наша борьба за господство над природой включает потенциально катастрофическую свободу от самих себя, когда мы выхолащиваем инстинкт в стремлении к цивилизованности. Для Фрейда обмен между телом младенца и его окружением, необходимые забота и питание, без которых мы погибнем, сеют семена ненасытного желания, которое никогда не смогут целиком удовлетворить ни одно тело и ни одна вещь. Природа — это не просто Другой культуры. Это еще и инертная масса внутри нее, открывающая внутренний разлом, проходящий через всего субъекта. Мы можем отделить культуру от Природы, лишь приложив к этому часть нашей собственной природной энергии; в этом смысле культуры строятся не культурными средствами. Но потом эти энергии господства могут набрать неудержимую скорость, которая значительно превысит ту, что нужна культуре для выживания, и которую мы с равной агрессивностью можем обратить против самих себя. Из всего сказанного следует, что в создании культур всегда присутствует нечто саморазрушительное.

Подобно тому как наше восприятие подсказывает, что в мире есть еще много чего, кроме самого восприятия, так и внимательное прочтение культуры говорит о том, что в мире есть не только культура. Таков, по крайней мере, вывод, к которому пришли некоторые из величайших теоретиков модерна, что бы ни говорили их постмодернистские наследники. Маркс, Ницше и Фрейд делали ставку на то, что у истоков смысла лежит определенная сила, но только симптоматическое толкование культуры раскроет ее следы…

У Маркса культура имеет один единственный исток — трудовое преобразование природы. То, что труд для марксизма — это всегда эксплуатация, подсказывает одно из возможных толкований мудрого изречения Вальтера Беньямина, сказавшего, что любой документ цивилизации — всегда хроника варварства. Культура в понимании Маркса, как правило, игнорирует свое родство: как ребенок с эдиповым комплексом, она предпочитает думать, что происходит из более благородного рода, если вообще не вышла в полном вооружении из своей собственной головы. Однако культуру порождает нужда, а не смысл. Только позднее, когда общество разовьется настолько, чтобы поддерживать полноценную институциональную культуру, культура получит реальную автономию практической жизни…

В идеологии, так же как в труде, происходит встреча власти и смысла. Идеология возникает каждый раз, когда власть воздействует на означивание, деформирует его и пристегивает к группе интересов. Миф умрет с последним нищим, заметил Вальтер Беньямин, очевидно имея в виду, что пока есть несправедливость, без идеологии не обойтись. Марксизм с нетерпением ждет того времени, когда мужчины и женщины, которых больше не будет подгонять материальная нужда, смогут жить в основном культурой. Но если в качестве тропа господствует ирония, это происходит оттого, что независимость от материальной нужды требует определенных материальных предпосылок. Ибо эстетизация социальной жизни, при которой люди использовали бы свои способности главным образом для собственного удовольствия, не может быть достигнута при помощи одной только эстетики.

Социалистический интернационализм больше не существует в значимой форме. Но это одна из причин того, почему культура застряла в расщелине между ущербным универсализмом и опороченным партикуляризмом. Согласно социалистической мысли всеобщность внутренне присуща локальному, а не альтернативна ему. То, за что идет борьба в Брэдфорде, имеет важное значение и для схваток в Бангкоке, хотя эта борьба принимает разные формы. Культура как универсальная ценность и культура как специфическая форма жизни необязательно являются антагонистами. Об этом порой забывают те, кто прощает угнетенным враждебное отношение к либерализму, учитывая их политические обстоятельства. Действительно, есть некоторые основания их простить: угнетенные массы, не в последнюю очередь трудящиеся-социалисты, обладали глобальным, а не узкогрупповым мышлением благодаря, а не вопреки своим убеждениям. Эти убеждения побуждали их сочувствовать людям самой разной веры и разной культуры, в отличие от тех обездоленных, для кого подобные люди — вероотступники, заслуживающие изгнания.

Постколониальная теория… убеждена в том, что этот героический момент модерна так же устарел в постколониальном мире, как и в мире постколониалистском. Вот почему сегодня мы слышим разговоры о гибридности, этничности и плюрализме, а не о свободе, справедливости и освобождении… На самом деле для постколониальных народов, чьи судьбы до сих пор определяются перипетиями западного капитала, проект эмансипации остается как никогда значимым, как бы ни изменились политические и экономические формы их клиентизма.

Правящая власть обходится без принуждения, если в состоянии обеспечить консенсус; но по мере расширения во всем мире пропасти между богатыми и бедными начинает отчетливо маячить перспектива того, что в грядущем тысячелетии все более герметичный и авторитарный, осаждаемый врагами изнутри и снаружи капитализм в конце концов откажется от претензий на консенсуальное правление ради откровенно брутальной защиты привилегий. Есть много сил, которые могут оказать сопротивление этой безрадостной перспективе, но культура среди них котируется невысоко.

Расплодившиеся субкультуры, из которых теперь парадоксальным образом состоят Соединенные Штаты, могут, на первый взгляд, свидетельствовать о соблазнительном разнообразии. Но так как некоторые из них пришли к единообразию благодаря антагонизму с другими культурами, указанные субкультуры могут с успехом перенести в локальное поле глобальную закрытость, которую они так ненавидели в классическом понятии культуры. В худшем случае получится плюрализированный конформизм, при котором единому миру Просвещения с его самотождественностью и логикой принуждения будет брошен вызов со стороны целой серии минимиров, демонстрирующих те же самые черты в миниатюре. …правящая политическая система может воспрянуть духом, потому что у нее теперь не один оппонент, а пестрое сборище разобщенных противников. Хотя эти субкультуры протестуют против отчуждения, свойственного модерну, они сами его и воспроизводят в своей разобщенности. Апологеты подобных политик идентичности упрекают хранителей эстетической ценности за раздувание значения культуры как искусства. Но сами они преувеличивают роль культуры как политики. Культура действительно является неотъемлемой частью того рода политики, который столь высоко ставит постмодернизм, но только потому что последний благоволит лишь ему. Есть много других форм политического протеста — забастовки, антикоррупционные кампании, антивоенные протесты, — в которых культура не стоит в центре, если вообще имеет какое-то значение. Однако якобы всеядный постмодернизм мало что может сказать о большинстве из этих форм.