Алая буква

Как были недовольны весовщики, и приемщики, и старый инспектор, чью дремоту безжалостно нарушал неумолчный стук моих приближающихся и удаляющихся шагов! Они обычно говорили, по старой привычке, что надзиратель обходит шканцы. По-видимому, они считали, что мною владеет при этом лишь желание нагулять себе аппетит пред обедом; действительно, какое иное желание может заставить здравомыслящего человека добровольно ходить взад и вперед?

Какое-то роковое чувство, требовательное, неотвратимое и упорное, словно приговор судьбы, почти всегда принуждает человеческие существа жить и скитаться, подобно привидениям, в тех самых местах, где значительное и памятное событие окрасило некогда всю их жизнь, — и принуждает тем более властно, чем мрачнее было событие.

Та, которая когда-то была женщиной и перестала быть ею, может в любой миг стать женщиной вновь, для этого нужно лишь, чтобы ее коснулась палочка волшебника.

Примечательно, что люди особенно дерзкие в своих помыслах часто с полнейшим спокойствием подчиняются внешним законам общества. Их удовлетворяет сама мысль, даже не превращенная в плоть и кровь.

"Невообразимая тяжесть столь лживого существования заключается в том, что ложь отнимает всю суть, всю ощутимость у окружающих нас реальных вещей, которые небесами предназначены для того, чтобы радовать и питать наш дух. Лицемеру вся вселенная кажется лживой - она неосязаема, она превращается под его руками в ничто. И сам он - в той мере, в какой показывает себя в ложном свете, - становится тенью или вовсе перестаёт существовать."

Говори правду! Говори правду! Говори правду! Не скрывай от людей того, что есть в тебе, если и не дурного, то хоть такого, за чем может скрываться дурное!

Какой-то пророческий инстинкт нашёптывал мне, что в недалёком будущем, как только перемена жизненных условий станет необходимой для моего блага, такая перемена произойдёт.

Вероятно, всю жизнь он нуждался в каком-нибудь толчке извне, чтобы начать действовать, но уж раз начав, да ещё если впереди лежали препятствия и достойная цель, он ни перед чем не отступал и не знал поражений. Душевный жар, отличавший его и всё ещё не остывший, не давал ярких вспышек, не рассыпался искрами; скорее это было ровное красное свечение раскалённого в печи железа.

По моему ходатайству им был предоставлен отдых от неусыпных трудов, и вскоре они отошли в лучший мир, так как ревностное служение отчизне было, по-видимому, единственным смыслом их жизни.

Какая тюрьма темнее сердца человеческого? Какой тюремщик беспощаднее своего «я»?