Портрет Доріана Грея

Всякие правила насчет того, что следует и чего не следует читать, просто нелепы. Современная культура более чем наполовину зиждется на том, чего не следует читать.

Единственное, о чем никогда не пожалеешь, это наши ошибки и заблуждения.

Многое мы охотно бросили бы, если бы не боязнь, что кто-нибудь другой это подберет.

Жестокость, откровенная жестокость женщинам милее всего: в них удивительно сильны первобытные инстинкты. Мы им дали свободу, а они все равно остались рабынями, ищущими себе господина. Они любят покоряться.

Убийственная вещь эта женская память.

Душу лучше всего лечить ощущениями, а от ощущений лечит только душа.

Люди сейчас смотрят на жизнь как на азартную игру. А жизнь - не игра. Жизнь - таинство. Ее идеал - любовь. Ее очищение - жертва.

Ты только представь себе, Джим, - играть Джульетту, когда сама влюблена и когда он сидит перед тобой. Играть для него! Я даже боюсь, что испугаю всех зрителей. Испугаю или приведу в восторг! Любовь возносит человека над самим собой...

Все женщины становятся похожи на своих матерей. В этом их трагедия. Но ни один мужчина не бывает похож на свою мать. А в этом его трагедия.

«Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа». Как настойчиво звучали эти слова в ушах Дориана. Да, душа его больна смертельно. Но вправду ли ощущения могут исцелить ее? Ведь он пролил невинную кровь. Чем можно это искупить? Нет, этому нет прощения!..
Ну что ж, если нельзя себе этого простить, так можно забыть.

Право, ее нелегко было отличить от настоящей англичанки, и ее пример лишний раз подтверждал, что между нами и Америкой удивительно много общего — практически все, кроме, разумеется, языка.

Величайшие грехи мира рождаются в мозгу, и только в мозгу.

Каждый из нас носит в себе и ад и небо.

– Он с гордостью сказал мне, что пять раз прогорал только из-за своей любви к “барду” (так он упорно величает Шекспира). Он, кажется, считает это своей великой заслугой.
– Это и в самом деле заслуга, дорогой мой, великая заслуга! Большинство людей становятся банкротами из-за чрезмерного пристрастия не к Шекспиру, а к прозе жизни. И разориться из-за любви к поэзии – это честь…

В своих расчетах с человеком Судьба никогда не считает его долг погашенным.

Экзамены, сэр, — это чистейшая чепуха, от начала до конца.

В наш век миром правят личности, а не идеи.

В радости, как и во всяком наслаждении, почти всегда есть нечто жестокое.

— Далеко, далеко за сосновым бором есть маленький сад. Там густа и высока трава, там большие, белые звезды болиголова, и всю ночь поет соловей, а сверху глядит холодная хрустальная луна, и тисовое дерево простирает свои исполинские руки над спящими.
— Вы говорите о Саде Смерти?
— Да, Смерти. Смерть должна быть прекрасна. Лежать в мягкой темной земле, чтоб над головой качались травы, и слушать молчание! Не знать ни вчера, ни завтра. Забыть время, простить жизнь, познать покой.

В чужих драмах есть что-то безмерно жалкое.

Тридцать пять — это возраст расцвета. Лондонское общество полно женщин самого знатного происхождения, которые по собственному желанию много лет кряду остаются тридцатипятилетними. Леди Дамблтон, например. Сколько мне известно, ей все еще тридцать пять с тех самых пор, как ей исполнилось сорок, а это было уже много лет назад.

Алджернон. Надеюсь, завтра будет хорошая погода, Лэйн.

Лэйн. Погода никогда не бывает хорошей, сэр.

Алджернон. Лэйн, вы законченный пессимист.

Лэйн. Стараюсь по мере сил, сэр.