Цитаты из книги Голос в темноте

Это не игра ума: когда кого-то больше нет, мы обнаруживаем в себе целую территорию, целое огромное пространство, брошенное в руинах и запустении.

Простой фразы достаточно, чтобы один человек умер для другого.

Мысль о человеке – как прибой, она возвращается наплывами. Словно что-то стремится ее удержать. Заставить нас разделить ее и тем самым заставить ее остаться при нас.

Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.

Только после смерти человека замечаешь присутствие в его голосе. Пока он жив, настоящее время голоса растворяется в присутствии самого человека, «пышущего жизнью». Оставшийся без тела, разлученный с живым существом, голос обнаруживает свое безработное присутствие. 

Страх «износа». В историях ушедших то и дело напоминает о себе тема износа. «Изнашивается» голос, когда его слышишь слишком часто, «изнашивается» облик — эфемерное появление — человека на фотографии, когда смотришь на нее каждый день. «Изнашивается» грусть, «изнашивается» исчезновение — даже исчезновение, изношенное, в свой черед исчезает. Износ — единственный способ отделаться от «исчезновения». И вот остается мир без исчезновения, но и без появления тоже. Сумрачный мир, царство отсутствия. 

Люди боятся износа. Они боятся, что «износится», сотрется их грусть о любимом существе. Уж лучше мучиться тоской и «исчезновением», чем возвращаться в мир забвения и всеобщего отсутствия. Один мой друг хранит аудиокассету с записью голоса своего отца, но слушает ее очень редко, чтобы голос не «стерся». Другие хранят рецепты, записанные когда-то их бабушками, но почти по ним не готовят, опасаясь, как бы бабушкины блюда, в их памяти потрясающие, не перешли в разряд обыкновенных.

Почему мы так упорно разделяем голос и взгляд? Голос непосредственно касается барабанных перепонок — это факт. А взгляд не «касается», как бы сильно он нас ни задевал, — что взгляд живых, что мертвых. 

Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.

В Афганистане, в Герате, я часто слышала в обычных разговорах короткую присказку — мегум. Так, с местным акцентом, звучит глагол «говорить» в первом лице единственного числа: «говорю». Его то и дело повторяли в начале фраз.

Как талисман? Как обозначение себя?

Чтобы голос, витающий в воздухе, нашел того, кто его услышит и узнает?

Читая книгу, мы, конечно, следим не за тем, как перед нами вырисовываются черты ее автора; нам открывается труд человека, а не он сам.

Зерно голоса сродни строению красоты с ее морщинками, пятнышками, мышцами, телом. Цвет кожи, ее складки на сгибающихся суставах, подрагивающие ресницы, волосы под рукой, движение будто бы собирающих голос губ

Люди боятся износа. Они боятся, что «износится», сотрется их грусть о любимом существе. Уж лучше мучиться тоской и «исчезновением», чем возвращаться в мир забвения и всеобщего отсутствия. 

Радио, телефон не только нарушают ход времени, но и обманывают расстояние. Или, вернее, им неведомо расстояние.

Голос нарушает ход времени потому, что он обречен пребывать в настоящем, всегда. Реальный голос — бесспорно, но и записанный тоже: когда бы он ни звучал, это неизбежно происходит в настоящем. Иначе и быть не может.

Цель этой книги, вернее — мораль, которую можно вынести из ее прочтения, проста: записывайте голоса тех, кто вам дорог.