金閣寺

Наверное, прав был Касиваги. Мир невозможно изменить действием, это под силу только сознанию. Иногда сознание способно очень точно копировать действие. Мой разум именно таков. Эта разновидность сознания и делает всякое действие невозможным…

Нет, Храм все-таки был прекраснее всего на свете!

Фантастический Кинкакудзи все еще сиял, заслоняя реальный Храм, окутанный ночной тьмой.

Мне и прежде всякий раз, когда над Зеркальным прудом дрожал утренний или вечерний туман, казалось, что здесь обитает могучая чувственная сила, создавшая прекрасный Храм.

Никогда еще Храм не являлся мне в столь ослепительном великолепии всех своих линий.

Однако, по мере того как в душе оживала память о Прекрасном, знакомый образ все отчетливей вырисовывался на фоне ночи. В этой сумрачной форме для меня таилась вся красота мироздания.

В этот момент я был всецело поглощен созерцанием Кинкакудзи, я навсегда прощался с ним.

Пропасть, отделявшая меня от Деяния, была столь велика, что без труда поглотила бы мою жизнь, но я об этом не задумывался.

"Еще чуть-чуть, и весь этот мир будет в моих руках…"

- Ты и будь обыкновенным, глядишь, и люди станут к тебе лучше относиться. -(Отец Дзэнкай).

– Красота – теперь злейший мой враг!
– Враг?! Скажите, какие метаморфозы. Если ты так запел, придется мне подкрутить окуляры своего сознания. -(Касиваги).

– Ну как? Твой взгляд на жизнь переменился? Все разрушительные планы долой? -(Касиваги).

– Думаешь, я не вижу? По-моему, приятель, ты вынашиваешь кое-какие разрушительные планы, а? -(Касиваги).

– Ну и скупердяй ваш преподобный. Говорит, товарищу под проценты в долг не дают. А сам прямо лопается от барышей. -(Касиваги).

Яростно грохотал ливень; я чувствовал себя совсем одиноким и – свободным.

молчал. Мир находился на краю гибели, а я должен отдавать долги? Я заколебался, не намекнуть ли Касиваги на грядущее деяние, но вовремя удержался.

Тогда миром управлял хаос. Но и ныне, в 1950 году, сумятицы и содома хватает. Так почему же, если в прежние смутные времена храмы сгорали один за другим, в теперешнюю, не менее лихую годину Кинкакудзи должен уцелеть?

Уже одно то, что эта женщина повинна в моем появлении на свет, вызывало ненависть; мучительное же воспоминание, о котором я уже говорил, отдаляло меня от матери и делало месть ей невозможной. Но невозможно было и оборвать связующие нас нити.

Но темные силы с новой мощью всколыхнулись в моей душе и увлекли меня за собой. Я должен сжечь Кинкакудзи. Когда я свершу это, начнется невероятная, удивительная жизнь, скроенная специально по моему заказу.

Я превращу мир, где существует Золотой Храм, в мир, где Золотого Храма нет.