金閣寺

Каждое событие запечатлевается нашей памятью лишь до определенной черты.

Поблекшая, подгнившая реальность в самый раз подходит такому, как я

Каждый раз, выезжая из очередного туннеля, я видел ультрамариновую ленту реки, окружённую скалами, то вдали, то совсем рядом - горы крутили реку, словно на гончарном круге.

Тяжесть и густой мрак моего внутреннего мира были под стать окружавшей меня ночи, и слово шло откуда-то из чёрных глубин со скрежетом и натугой, как полная бадья из колодца.

Мне бы очень хотелось быть понятым.

Всё, что я пытаюсь выразить, вдруг превращается в мусор, как упавшая с крыши черепица.

Пустота, Ничто и есть основа Прекрасного.

«Теперь я думаю, что причина несчастья моей любви во мне самом. С самого рождения моей душой владели темные силы, я никогда не ведал радости и света».

Я с вожделением стал думать о том дне, когда мое тело допьяна изопьет этой манящей сладости. Небо смерти представлялось мне таким же ясным, ка и небо жизни,. Мрачные мысли унеслись куда-то прочь. В мире не было места страданиям.

В минувшие века от оного пожара до следующего было рукой подать. Тогда огонь не рассекали на части, не подавляли с такой легкостью; один очаг пожара протягивал руку другому, и иногда они сливались в единое море пламени. Такими же, наверное, были и люди.

Булка и я. Какая между нами связь?

Вот оно, настоящее Японское море! Здесь источник всех моих несчастий и черных мыслей, моего уродства и моей силы. Дикое, неистовое море.

Основой самого моего существования была убежденность, что я недоступен ничьему пониманию.

Пора! Слово это звенело в воздухе, трепетало крылышками у самого моего уха. Пора бежать, бежать от постылых будней, от тяжких оков Прекрасного, от прозябания и одиночества, от заикания, от ненавистной этой жизни!

Что ты представляешь себе, когда слышишь слово "плоть"? Верно, нечто плотное, массивное, материальное. Для меня же плоть, плотское желание - это ветер, прозрачный и невидимый глазу.

Мои идеи не нуждались в "общественной поддержке". Я не собирался втискивать свои мысли и чувства в тесные рамки, доступные пониманию общества. Я уже говорил и повторяю снова: основой самого моего существования была убежденность, что я не доступен ничьему пониманию.

Я верю в воспоминания, но не в их смысл, а в гл

Мать и прихожане смотрели, как я прощаюсь с отцом. Но мой упрямый рассудок отказывался видеть в этой сцене аналогию с миром живущих, заключенную в слове "прощание": вовсе я не прощался, я просто стоял и глядел на мертвое лицо своего отца.

Я не собирался втискивать свои мысли и чувства в тесные рамки, доступные пониманию общества. Я уже говорил и повторяю снова: основой самого моего существования была убежденность, что я недоступен ничьему понимаю.

Я всегда считал похоть более примитивной, чем она есть на самом деле, мне и в голову не приходило, что для физической любви тоже нужно уметь видеть себя приукрашенным.