Цитаты из книги Amantul doamnei Chatterley

Хильда не гналась за наслаждениями. Она любила наблюдать женщин, философствовать о них. Главный интерес женщины — другая женщина. Как она выглядит? Какого мужчину заарканила? Как он ее развлекает? Мужчины в белой фланели, как большие псы, ждали, когда их погладят, поваляют, почешут, когда можно будет потереться животом с представительницей прекрасного пола.

Кто бы внушил им, что жить и тратить деньги не одно и то же. Но им ничего не внушишь. Если бы их учили в школе жить, а не зарабатывать и тратить, они могли бы прекрасно обходиться двадцатью пятью шиллингами.

Нет денег – и шагу не ступишь. Есть деньги – и больше ничего не нужно. И здесь выходит: чему быть, того не миновать.

Благодаря своему инстинкту к рекламе, в четыре-пять лет он (Клиффорд) стал самым известным из всех молодых “мыслителей”. Однако, в чем крылась его “мысль”, – Конни не совсем понимала. Клиффорд был действительно остроумен в своем анализе людей и их поступков, но это был разрушающий анализ. Его остроумие было не молодым, бодрым, но странно дряхлым и почему-то всегда презрительным. Его анализ был пустым и надуманным. Вот какое чувство отзывалось в глубине души Конни: все было пустотой.

Мир – скопище безмозглых идиотов, а уничтожить его невозможно. С каким наслаждением я бы взорвал его ко всем чертям!

– Что деньги? – говорил он. – Страсть к деньгам у человека в крови. Это свойство человеческой натуры, и от вас ничего не зависит. И страсть эта – не единичный приступ, а болезнь всего вашего существа, долгая и изнурительная. Вы начали делать деньги и уже не остановитесь.

Верно, все в жизни нелепо. Но когда нелепости врастают в твою жизнь, и сам становишься нелепым...

В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь. Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд. Впереди – рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо, с грехом пополам, берем приступом. Но какие бы невзгоды на нас ни обрушивались, жизнь идет своим чередом.

Как ненавистны ей слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и порочат все на свете. Готовые слова и сочетания высасывают соки из всего живого.

Фальшивая любовь — красивое пирожное, но очень плохой хлеб.

(По поводу романа "Любовник леди Чаттерли" (Эссе)).

"Как греет сердце ребенок! Как полноценна жизнь матери!"

Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же на руинах заново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд. Впереди — рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо с грехом пополам берем приступом. Но какие бы невзгоды ни обрушивались, жизнь идет своим чередом.

Молодые бесятся, потому что у них нет денег, а кругом столько соблазна. Они видят смысл жизни в приобретательстве, а приобретать не на что. Такова наша цивилизация, таково наше просвещение: в людях воспитывается только одна потребность — тратить деньги. А гарантии их заработать нет.

Что до людей, они везде более или менее одинаковы. Они все хотят выманить у тебя как можно больше денег. Туристы же, разумеется, жаждут развлечений, зрелищ. Вроде выжимания крови из камня. Бедные горы, бедный пейзаж! Из них снова и снова выжимают кровь, чтобы потешить туристов. Интересно, какой из подавленных инстинктов стоит за этим вечным поиском развлечений?

Какой добрый у тебя задик, – сказал он на своем ласковом диалекте. – У тебя он самый-самый красивый. Вот баба какой должна быть. Не то что нынешние плоскожопые девки, смотришь и не разберешь – девка это или парень. А у тебя не попка, а печка – ладная, круглая, теплая. Мужик от такой балдеет.

В конце концов, она не виновата: он, как почти все нынешние мужчины, кончал, не успев начать.

Но скоро она научилась управлять его телом; когда он быстро утолял свою страсть, Конни, чувствуя в себе его жаркую, на удивление все еще упругую плоть, не отпускала его, а неистово, со всей нерастраченной пылкостью брала на себя ведущую роль, а он благодарно поддавался, уступая ее страсти. Так она достигала высшей точки блаженства. А он, видя, что даже в пассивном положении способен удовлетворить женщину, сам, как ни странно, бывал горд и удовлетворен.

Любопытно, как тонко, но безошибочно это меняет тело как мужчин, так и женщин. Женщины становились более цветущими, более округленными, их юные угловатости сглаживались, и на их лицах появлялось торжествующие и вопрошающее выражение. Мужчины становились тише, самоуглубленнее, и контур их плеч казался менее уверенным.

Поняла она и другое: родить ребенка вообще и родить от мужчины, о котором тоскует плоть, – далеко не одно и то же.