Цитаты из книги Amantul doamnei Chatterley

Казалось, она была как море, как темные волны, растущие. растущие все выше, все полнее, пока наконец вся глубина ее пришла в движение, и она была океаном, катящим свои темные, немые воды. О, как далеко внутри ее глубина расступалась и волновалась от мягкого погружения в нее! И он погружался все дальше и дальше, и она открывалась все глубже и глубже, и выше неслись волны, катились к неведомым берегам, открывая ее, и ближе и ближе погружалось трепетное неведомое, и дальше и дальше катились волны ее самой от нее, оставляя ее, пока вдруг в мягком дрожащем содрогании все ее существо не было затронуто, она была поглощена всецело - и ее не стало. Ее не стало - ее не было - и она родилась вновь: Женщиной.

Одна Англия вытесняет другую. Англия Уинтеров и поместий умирала, исчезала. Но процесс этот еще не закончился. Что сменит старую Англию? Этого Конни не представляла себе. Она видела только новые каменные улицы, которые распространялись на полях; новых парней-углекопов, которые шлялись по кофейням. Новое поколение совершенно не замечало и не знало старой Англии. Между ними лежала глубокая пропасть. Что будет дальше? Конни казалось, что этого "дальше" не будет. Она, как страус, хотела зарыть голову в песок или, по крайней мере, в объятья живого человека.

Она хотела освободиться от него, в особенности, от его сознания, от его слов, от его самовлюбленности, от его бесконечной поглощенности самим собой и собственными словами.

Между ними не было ничего общего. Она даже никогда не притрагивалась к нему теперь, и он никогда не притрагивался к ней. Он никогда не брал ее руку и не держал ее в своей руке. Он мучил ее своим идолопоклонничеством именно потому, что они абсолютно не соприкасались больше. Его жестокость была жестокостью совершенного бессилия. Конни чувствовала, что сойдет с ума или умрет.

Она чувствовал себя бесконечно подавленной и безнадежной. Что осталось ей? Она уже была старой, старой в двадцать семь лет, без искры, без блеска во всем теле. Старая, благодаря нерадивости или лишениям... Она смотрела на отраженные в другом зеркале свою спину, поясницу, бедра. Она похудела и это не шло ей. Удлиненная покатость ее бедер и ягодиц потеряла свой блеск и богатство. Они ушли. Один только юноша-немец любил ее тело, а он умер почти десять лет тому назад. Как время шло! Он умер уже десять лет тому назад, а ей было только двадцать семь. Этот здоровый юноша, полный свежей, неуклюжей чувственности, к которой она относилась так пренебрежительно. Где она найдет ее теперь? Ее не оставалось больше в мужчинах. У них оставались только жалкие мгновенные спазмы, как у Микаэлиса, но в них не было здоровой человеческой чувственности. которая горячит кровь и освежает все существо.

И виновата не женщина, не любовь, даже не влечение плоти. Виновата жизнь, что вокруг: злобные электрические огни, адский шум и лязг машин. В царстве жадных механизмов и механической жадности, там, где слепит свет, льется раскаленный металл, оглушает шум улиц, и живет страшное чудовище, виновное во всех бедах, изничтожающее всех и вся, кто смеет не подчиниться. Скоро изничтожится и этот лес, и не взойдут больше по весне колокольчики. Все хрупкие, нежные создания природы обратятся в пепел под огненной струей металла.

Рубашка упала на пол, он стоял спокойно, устремив на нее взгляд. Солнце, ворвавшееся в низкое оконце, озарило его бедра, поджатый живот и темный, налитый горячей кровью фаллос, торчащий из облачка рыжих вьющихся волос. Она испуганно содрогнулась. — Как странно, — проговорила она медленно. — Как странно он торчит там. Такой большой! Такой темный и самоуверенный. Значит, вот он какой. Мужчина скользнул взглядом вдоль своего тонкого белокожего тела и засмеялся. Волосы на груди у него были темные, почти черные. В низу живота ярко рыжели. — И такой гордый, — шептала она смятенно. — Такой высокомерный. Неудивительно, что мужчины всегда держатся свысока! Но он красив. И независим. Немного жутко, но очень красиво! И он стремится ко мне! — Конни прикусила нижнюю губу в волнении и страхе.

Мой опыт говорит мне: женщины в большинстве своем любят мужчин, но не любят секс. Они вынуждены мириться с сексом как с одним из непременных условий любви. Предпочитают старомодный вариант: женщина лежит и не шелохнется, а ты делаешь свое дело. В конце концов они ничего не имеют против этого, ведь они любят своего партнера. Но плотская любовь для них не существует, она оскорбляет их добродетель. И многие мужчины на это согласны. Я же этого не выношу. Женщины похитрее стараются скрыть безразличие. Они притворяются, что умирают от страсти, что они испытывают неземное блаженство. Но это чистый обман. Они просто делают вид. Есть и еще один сорт женщин, те любят все — объятия, поцелуи, последнее содрогание, но чувственность у них разлита по всему телу. Такие женщины предпочитают все способы любви естественному. Они умеют вызвать заключительный аккорд, когда мужчина находится совсем не там, где ему в этот миг положено быть. Бывают очень тугие женщины, их дьявольски трудно довести до финиша. Иной раз они сами себя доводят, как моя жена. И еще есть женщины, у которых внутри мертво, и они знают это. Каких только женщин нет! Или вот женщины-лесбиянки. Выбрасывают мужчину перед самым концом и начинают елозить бедрами до завершения. Удивительно, как много в женщинах лесбиянского, хотя они сами этого и не сознают. — Тебя это раздражает? — Я бы всех лесбиянок убил. Когда я с женщиной, которая в сущности лесбиянка, я вою в душе и готов убить ее. — И что же ты делаешь? — Бегу от нее со скоростью света. — Ты полагаешь, что женщины-лесбиянки хуже, чем мужчины-педерасты? — Разумеется, хуже. Потому что они причиняют более сильные страдания. Впрочем, если говорить честно, не знаю, кто лучше, кто хуже. Но когда я имею дело с лесбиянкой, неважно, сознающей свой дефект или не сознающей, я прихожу в бешенство и не хочу больше видеть ни одной женщины. Я готов всю жизнь довольствоваться собственным обществом, только бы не ронять своего мужского достоинства.