Цитаты из книги Попугай Флобера

Думать об этих ненаписанных книгах мучительно. Однако до определенной степени их можно заполнить, упорядочить, перепридумать. Их можно изучать в университетах. Пирс – это неудовлетворенный мост; но если смотреть на него долго, в воображении он может дотянуться до противоположного берега Ла-Манша. Так и с этими обрубками книг.
А непрожитые жизни? Пожалуй, о них думать еще мучительнее, и они-то и есть истинные апокрифы.
Фермопилы вместо Бувара и Пеиоше? Все равно это только книга. Но если бы сам Гюстав изменил курс? В конце концов, не быть писателем легко. Большинство людей не писатели, и ничего плохого с ними не случается. Один френолог – в девятнадцатом веке они занимались профориентацией – как-то раз осмотрел Флобера и сказал, что он рожден быть укротителем диких зверей.

Мистификация – это просто, но нет ничего труднее, чем достичь ясности. Легче не сочинять мелодию, чем сочинять. Не рифмовать легче, чем рифмовать. Я не имею в виду, что все должно обладать той ясностью, какую встречаешь в инструкции на пакетике с семенами; я лишь хочу сказать, что мистификатору больше доверяешь, если видишь, что он намеренно избегает прозрачности. Пикассо веришь потому, что он мог бы рисовать, как Энгр.
Но что поможет нам? Что нам нужно знать? Не все. Все сбивает с толку. Прямота тоже сбивает с толку. Портрет анфас смотрит прямо в глаза, гипнотизирует. Флобер на портретах и фотографиях обычно смотрит в сторону. Он смотрит в сторону, чтобы вы не могли встретиться с ним глазами; и еще потому, что за вашим плечом он видит кое-что поинтереснее вашего плеча

Когда я съезжаю с парома, мне всегда хочется проехать через красный коридор. У меня никогда не бывает больше разрешенного количества беспошлинных товаров; я никогда не ввозил растения, собак, наркотики, сырое мясо или огнестрельное оружие, и все-таки меня каждый раз так и подмывает свернуть в красный коридор. Приехать с континента и не привезти ничего такого – все равно что расписаться в собственной несостоятельности. Вы прочитали, что здесь написано, сэр? Да. Вам все понятно? Да. Хотите ли вы что-то задекларировать? Да, легкий французский грипп, опасное увлечение Флобером, детское удовольствие от французских дорожных знаков, любовь к свету, который виден, когда смотришь на север. Нужно ли платить за это пошлину? Следовало бы

Никаких «современных версий», переработок, сиквелов и приквелов. Никаких изобретательных продолжений книг, которые остались неоконченными из-за смерти автора. Вместо этого каждому писателю нужно выдать вязаный цветной коврик и обязать повесить его над камином. На коврике должно быть написано: «Свяжи сам».
10. Нужно ввести двадцатилетний запрет на Бога, вернее, на аллегории, метафоры, аллюзии, а также всякого рода закулисные, неточные и двусмысленные упоминания, в которых используется Бог. Бородатый главный садовник, который вечно околачивается у яблони; старый мудрый морской волк, который никого не спешит осуждать; персонаж, которого вам не представили, но который к четвертой главе определенно кажется жутковатым… всех на склад. Бог дозволяется только как конкретное божество, которое ярится на человека за его грехи.

Больше не должно быть романов, в которых группа людей, оказавшихся в изоляции силой обстоятельств, возвращается к «естественному состоянию» и превращается в бедных нагих двуногих животных. Все это можно изложить в одном рассказе, последнем в этом жанре, чтобы заткнуть им этот фонтан. Я вам сейчас напишу этот рассказ. Группа путешественников терпит кораблекрушение или крушение самолета, где-то далеко, разумеется, на острове. У одного из них – здоровенного, сильного, неприятного типа – есть пистолет. Он заставляет остальных жить в яме, которую они сами же и выкопали. Время от времени он выводит из ямы одного из пленников, пристреливает его или ее и съедает труп. Пища ему нравится, он толстеет. Когда он убивает и съедает последнего пленника, он начинает беспокоиться о дальнейшем пропитании, но, к счастью, тут прилетает гидросамолет и спасает его. Он говорит всем, что один уцелел в крушении и выжил, питаясь ягодами, листьями и кореньями. Весь мир дивится его прекрасной физической форме, плакаты с его изображением украшают витрины вегетарианских магазинов. Его так никогда и не разоблачают.
Вы видите, как легко, как приятно это писать? Вот почему я бы запретил этот жанр.
2. Больше не должно быть романов про инцест. Даже очень безвкусных.
3. Не должно быть романов, действие которых происходит на скотобойне. Я признаю, что их не так уж и много, но я недавно заметил, что скотобойни все чаще появляются в рассказах. Это нужно душить в зародыше.
4. Необходимо ввести двадцатилетний запрет на романы, действие которых происходит в Оксфорде и Кембридже, и десятилетний запрет на остальные университетские романы. Политехнические институты – пожалуйста (но никаких поощрительных субсидий). Можно, чтобы действие происходило в начальной школе, но на среднюю нужно наложить десятилетний запрет. Частичный запрет на романы воспитания – один на писателя. Частичный запрет на романы, написанные в praesens historicum (опять-таки один на писателя). Полный запрет на романы, главный герой которых – журналист или телеведущий.
5. Нужно ввести квоту на произведения, действие которых происходит в Южной Америке. Чтобы ограничить распространение туристического барокко и тяжелой иронии

Высокий, толстый, безумный. А ведь еще есть цвета. Когда Флобер готовился писать «Госпожу Бовари», он как-то провел целый вечер, разглядывая сельскую местность через кусочки цветного стекла. Увидел ли он то же, что мы бы увидели сейчас? Вероятно. Но как насчет этого: в 1853 году в Трувиле он наблюдал, как солнце садится в море, и объявил, что оно напоминает большой диск конфитюра из красной смородины. Очень яркое описание. Но был ли конфитюр из красной смородины в Нормандии 1853 года того же цвета, что сейчас? (Сохранились ли с тех пор банки с конфитюром, чтобы можно было это проверить? И где гарантия, что цвет не изменился за прошедшие годы?) Вот такие вещи и не дают покоя

В наши дни нам не позволяют употреблять слово «псих». Какое безумие. Те немногие психиатры, которых я уважаю, всегда называют людей психами. Нужно использовать короткие, простые, правдивые слова. Мертвый, говорю я, умирающий, измена. Я не говорю «отходит», «испустил дух», «летальный исход» (куда он улетает? И откуда – из Хитроу, Лутона, Гатвика?), не говорю «расстройство личности» или «ходит налево», «погуливает», «она часто ездит к сестре». Я говорю «псих», «изменяет», вот что я говорю. Слово «псих» звучит убедительно. Безумие может прийти к любому – с доставкой на дом. Все ужасное обыденно. Знаете, что Набоков говорит об измене в своей лекции, посвященной «Госпоже Бовари»? Что это – «банальнейший способ над банальностью возвыситься».
Каждый

В конце концов, если бы писатель действительно был озабочен тем, чтобы изобразить множественность жизненных исходов, ему следовало бы сделать вот что. В конце книги нужно было бы прикрепить набор разноцветных конвертов. На каждом должна быть четкая надпись: традиционный счастливый конец, традиционный несчастливый конец, традиционный половинчатый конец, deus ex machina; модернистский произвольный конец; загадочный конец; сюрреалистический конец; заканчивается концом света; заканчивается на самом интересном месте. Читателю позволяется открыть только один конверт, а остальные он должен уничтожить.

Мне жаль писателей, которым приходится упоминать цвет женских глаз: выбор невелик, причем любая окраска неизбежно тащит за собой шлейф банальных ассоциаций. Голубые глаза: невинность и прямота. Черные глаза: страсть и глубина. Зеленые глаза: неукротимость и ревность. Карие глаза: надежность и здравый смысл. Фиолетовые глаза: роман Раймонда Чандлера. Как этого избежать, не взваливая на читателя ненужную поклажу подсказок насчет характера героини? У нее были глаза цвета грязи; цвет ее глаз менялся в зависимости от контактных линз; он никогда не смотрел ей в глаза. Что ж, выбирайте. У моей жены глаза были сине-зеленые, и потому о ней в двух словах не расскажешь. Я подозреваю, что наедине с собой писатель признает бессмысленность подобной детали. Он медленно придумывает героиню, лепит ее, а затем – наверное, в самом конце – вставляет два стеклянных шарика в пустые глазницы. Глаза? Ах да, ну пусть у нее будут еще и глаза, размышляет он с усталой галантностью

Простой читатель, послушный своим страстям, имеет право уйти, изменять одному писателю с другими, потом возвращаться и вновь очаровываться. Эти отношения не становятся бытом, они могут быть беспорядочными, но они не приедаются. Здесь нет той тайной неприязни, что незаметно пускает корни, когда люди долго живут бок о бок. Я никогда не ловил себя на том, что усталым голосом напоминаю Флоберу вешать на место коврик для ванной или пользоваться ершиком в туалете. А доктору Старки без этого не обойтись. Послушайте, хочется закричать мне, писатели не идеальны, так же как не бывают идеальными мужья и жены. Есть железное правило – даже если вам кажется, что у кого-то нет недостатков, будьте уверены: они есть