Цитаты из книги Червено и черно

Какое безумие — рассуждать об этих великих вопросах! 1. Я не перестаю лицемерить — точно здесь кто-то есть, кто слушает меня. 2. Я забываю жить и любить, когда мне осталось жить так мало дней…

зачем я все-таки лицемерю, проклиная лицемерие?

Тюремщик привел к нему двух каторжников, которые, попавшись вторично, должны были снова вернуться на каторгу. Это были отъявленные злодеи, очень веселые и поистине замечательные своей хитростью, хладнокровием и отчаянной смелостью.

О родина моя, в каком темном невежестве ты еще пребываешь!

Он был еще очень молод, но, по-моему, в нем было заложено много хорошего. Вместо того, чтобы перейти от чувствительности к хитрости, как это случается с громадным большинством людей, он постепенно обрел бы с годами истинно отзывчивую доброту и излечился бы от своей безумной подозрительности. А впрочем, к чему эти праздные предсказания?

То, чем я обязан ему, безмерно; без него я был бы жалким плутом на какой-нибудь ничтожной должности... Он сделал из меня светского человека. В силу этого мои неизбежные плутни будут, во-первых, более редки и, во-вторых, менее гнусны.

он научился следить за своей внешностью и теперь, пожалуй, одевался не хуже самых изысканных парижских франтов. При этом у него было перед ними то преимущество, что, раз одевшись, он уже переставал думать о своем костюме.

даже душа этой великосветской дамы, давно пресыщенная всякими острыми ощущениями, которые выпадают на долю болезненно самолюбивой выскочки, была тронута.

Госпожа де Реналь находила для себя разумные оправдания, когда поступала так, как ей диктовало сердце. А эта великосветская девица дает волю своему сердцу только после того, как доводами рассудка докажет себе, что ему следует дать волю.

Он больше возбуждал своё воображение, чем был увлечён любовью.

Она принялась подшучивать над братом и маркизом де Круазнуа по поводу того страха, который внушала им решимость. Ведь, в сущности, это просто страх столкнуться с чем-то непредвиденным, просто боязнь растеряться перед непредвиденным... — Итак, господа, — говорила она, — вы будете бояться всю вашу жизнь, а потом вам споют: Ведь это был не волк, а просто волчья тень.

Cтоит их только предоставить самим себе, ими тотчас же овладевает страх, как бы не очутиться в смешном положении; и этот страх просто сводит их с ума.

Несчастному графу де Талеру, пожалуй, и впрямь всего больше не хватало способности желать. В силу этой черты своего характера он поистине заслуживал королевского трона. Он советовался со всеми на свете, но у него всегда недоставало мужества последовать до конца хотя бы одному из полученных советов.

Этим грубым созданиям, среди которых он жил, его замкнутость казалась теперь вполне уместным чувством собственного достоинства.

В эту минуту он уже почти решил не поднимать скандала, руководствуясь главным образом тем соображением, что такой скандал доставил бы величайшее удовольствие его добрым верьерским друзьям... Конечно, это было весьма разумное рассуждение, но для того, чтобы осуществить его, требовалась большая твёрдость характера, значительно превышавшая скудную долю, отпущенную бедняге природой.

гордость аббата Малона была сломлена трусостью господина мэра, который расхрабрился со страху.

Вот в этом-то и беда — увы! — чрезмерной цивилизации. Душа двадцатилетнего юноши, получившего кое-какое образование, чуждается всякой непосредственности, бежит от неё за тридевять земель, а без неё любовь зачастую обращается в самую скучную обязанность.

Какой-нибудь поступок, которым он мысленно восхищался, неизменно вызывал яростное негодование у всех окружающих. Он беспрестанно восклицал про себя: «Какие чудовища! Ну и болваны!» Забавно было то, что, проявляя такое высокомерие, он частенько ровно ничего не понимал из того, о чём они говорили.

он выслушал его с видом мрачного недовольства и полнейшего равнодушия, которым так искусно прикрывается хитрость уроженцев здешних гор.