Цитаты из книги The Wine of Solitude

Она закрыла глаза, слушая ласковый ветер. Его порывы доносились с запада, вероятно с побережья, и еще сохраняли запах и вкус моря. Тучи то расходились, пропуская на удивление яркие и теплые лучи солнца, то снова сгущались в плотную тяжелую массу. Как только солнце на минуту выглядывало, все вмиг освещалось: листья, стволы деревьев, мокрые скамейки, а ветки роняли на землю легкие сверкающие капельки. Чувствуя, как согреваются ее щеки, зажав руки между коленками, Элен внимательно прислушивалась к ветру, словно к дружескому голосу. Зарождаясь где-то под Триумфальной аркой, он трепал верхушки деревьев, свистел и кружился веселым вихрем вокруг Элен. Его сильное свежее дыхание изгоняло из Парижа затхлый запах. Невидимые сильные руки, могучие, как руки Господа, сотрясали каштаны, которые то склонялись, то вновь выпрямлялись с тревожным шелестом. Ветер сушил слезы Элен, щипал ее глаза; казалось, он выдувал из головы все дурные мысли, согревал кровь, отчего ей становилось все легче и спокойнее. Она сорвала с головы шляпу, покрутила ее в руках, откинула голову назад и с удивлением почувствовала, что улыбается, слегка вытягивая губы навстречу свистящему ветру, словно пытаясь попробовать его на вкус.

«Я не боюсь жизни, — думала она. — Все эти годы я лишь готовилась к ней. Они были ужасно трудными, но они сделали меня смелее и помогли сохранить гордость. Теперь это мое неотъемлемое богатство. Я совершенно одна, но я жаждала этого упоительного одиночества».

Она слушала шум ветра, и ей чудилось, будто в его сильных порывах есть какой-то ритм, торжественный и радостный, точно шум моря. Резкие пронзительные звуки растворялись в воздухе, постепенно превращаясь в завораживающую мелодию. Она была еще неясной, как начало симфонии, когда ты в восхищении начинаешь угадывать рисунок главной темы, но он быстро ускользает. Потом ты вновь его находишь, понимая, что он — часть другого ритма, еще более мощного и красивого. Ты слушаешь эту бушующую музыку с облегченным и полным надежд сердцем.

Элен встала, и вдруг тучи разошлись; сквозь Триумфальную арку проглядывало голубое небо, которое осветило ей дорогу.

Прильнув лбом к стеклу, затаив дыхание, она во все глаза смотрела на мать, впервые изучая ее спокойным, беспристрастным взглядом. Белла еще была неплохо сложена, ее красивые плечи, изящные руки и королевская осанка поддерживались ежедневным уходом, массажами и физкультурой. Но казалось, что к этому телу, полным плечам были приставлены голова и шея старой ведьмы, на которой сильнее всего сказались результаты усиленного похудения: сплошные бугры и ямы, украшенные ниткой жемчуга. На лице Беллы лежал отпечаток всех косметических средств, которые должны были разгладить и омолодить его, а вместо этого превратили его в лабораторию, поле для экспериментов. Однако главное заключалось в том, что никакая краска не могла скрыть жесткую и порочную душу этой женщины, когда-то способную на человеческие чувства или, по крайней мере, на нежность, которую она испытывала к Максу. Старость сделала ее черствой, превратила в чудовище. Жесткость и нетерпение сквозили в ее холодных глазах, выпуклых, обрамленных стрелками накрашенных ресниц, ее порочный увядающий рот, ее бледное, неподвижное под маской грима лицо выражали лживость, двуличность и хитрость.

Потихоньку, незаметно растет грешная любовь. Мы думаем, что она лишь распускает свой первый, еще слабый бутон, а на самом деле извилистые корни уже проникли глубоко в сердце. Цветок кажется таким маленьким и хрупким, мы любуемся им, но на самом деле восхищаемся не столько его красотой, сколько своей властью над ним. И воображаем себя такими сильными... Одно движение, легкий порыв ветра — и все будет кончено, вырвано, убито, загублено... Тогда чего же бояться?.. Мы улыбаемся с вызовом и сожалением. «Ну да, это становится любовью... Но чего мне бояться в моем возрасте?.. Я ведь знаю, что, если позволю ей разрастись, она принесет мне только несчастье...» Однако с того самого дня, когда мы назвали это чувство любовью, когда признали ее, тем самым мы признали и свою слабость перед ней. Гибкие, цепкие корни с каждым днем будут все глубже проникать в сердце. И в тот самый момент, когда нас тряхнет так, что мы решим: «Все, довольно, игра окончена...», в эту самую минуту мы и поддаемся любви, полностью попадая в зависимость от нее. Тогда начнутся сердечные страдания, и останется только ждать, пока время и скука не убьют живучий, но все же хрупкий, ядовитый цветок.

Кому сейчас дело до чьего-то здоровья, чьей-то жизни? Даже если кто-то умер, а кто-то еще жив, кому от этого легче? По городским улицам носили мертвых детей, зашитых в мешки, потому что их было слишком много, чтобы выдавать гроб на каждого. Ей вспомнилось, как несколько дней тому назад, в перерыве между двумя уроками, она, маленькая девочка в передничке, с крупными кудрями и чернильными пятнами на руках, застыла, прильнув бледным лицом с синюшными губами к окну, и, не отводя глаз, наблюдала, как расстреливали человека. Пятеро солдат в шеренге, напротив, у стены, раненый, с перебинтованной, качающейся, как у пьяного, головой, весь в крови мужчина. Он упал, и его унесли, как однажды унесли неизвестную мертвую женщину, завернутую в черную шаль, и как унесли оголодавшую собаку с кровоточащей раной на худом боку, приковылявшую умирать под это же самое окно. Девочка вернулась за парту и, запинаясь, при слабом свете свечи принялась повторять урок:

— Расин изображает людей такими, какие они есть, а Корнель такими, какими они должны быть...

В учебники истории тогда еще не внесли поправки:

— Отца нашего горячо любимого императора Николая Второго звали Александр Третий, он взошел на трон в...

Жизнь, смерть — какие пустяки...

Ее голова тяжелела, но сна она боялась больше всего... Не заснуть, не забыть, не искать утром родное лицо на пустой кровати, когда осознание несчастья еще столь смутно, неясно...