Цитаты из книги A szűz és a cigány

Она понимала, что вскоре ей захочется самостоятельности и ответственности, и она боялась, что это окажется невозможно. И всепоглощающее желание полной независимости, независимости социальной, независимости от всех авторитетов толкало ее тупо сидеть за уроками. Хотя она и знала, что для нее существует и выкуп — ее женственность. Она навсегда останется женщиной, и все, что окажется недоступным ей как человеку, такому же, как все другие, члену человеческого сообщества, она добудет как женщина, существо иной породы, чем мужчина. В ее женственности, она это ощущала, таилась ее сила, ее клад, которым можно было оплатить свободу. Однако насчет этого клада она благоразумно помалкивала. Существовал таинственный мужской мир, в котором можно было попытаться освоиться, мир повседневного труда и повседневных обязанностей, мир, где надо было трудиться на благо общества. Последнее восторга у нее не вызывало. Но ей хотелось победы также и в этом мире.

Постепенно Урсула осознала, что все известные ей религии — это лишь разные одежды, в которые рядится мечта человеческая. Мечта и была реальностью, а одежда зависела, в общем, от национальных пристрастий либо была продиктована необходимостью. У греков имелся обнаженный Аполлон, у христиан облаченный в белое Христос, у буддистов — их царственный отпрыск, у египтян — их Осирис. Религии были делом местным, вера же была универсальна. Христианство являлось лишь ее ответвлением, частностью. Но до сих пор местно обусловленные религии еще не ассимилировались в единую веру.

— Скажи, Люсиль, а почему люди сходятся? Вот Иствуды, к примеру? Или папа с мамой? Ведь они совсем-совсем разные? Или та цыганка, что гадала мне, большая такая, как кобыла, а муж у нее ладный, красивый? Почему, а? — Из-за страсти. Хотя все ее понимают по-разному. — Вот-вот, что такое страсть? Ведь это не простые ласки, верно ведь? Это совсем иное. — По-моему, тоже, — ответила Люсиль, — это и должно быть иным. — Понимаешь, с простыми парнями чувствуешь себя, как бы сказать, грязной, что ли. Потому на них и смотреть-то неохота, не то что страсть к ним питать. — А по-моему, есть страсть низкая, а есть другая. Ох и трудно же во всем разобраться! Простых парней я просто не терплю, но и к незаурядным никакой страсти не испытываю. — Люсиль особо неприязненно выделила «страсть». — Во мне, наверное, вообще ничего такого нет. — Вот и я о том же! — подхватила Иветта. — И во мне тоже никакой страсти! Может, мы с тобой так созданы, что нам вообще с мужчинами жить не нужно? — Бр-р! Как ужасно звучит: «С мужчинами жить»! — воскликнула Люсиль с отвращением. — Неужто тебе не противно будет «жить» с мужчинами? И к чему нам в жизни эта страсть? Куда б лучше: жили бы себе просто мужчины и просто женщины, и никаких страстей!

Радуга стояла над землей. И Урсула знала, что убогие, заключенные в грубую скорлупу люди, раскиданные по земле и ползущие по ней в одиночку, омрачая лик ее своим упадком, все-таки живы, что радуга проливает и на них свой свет, что она, проникнув в их жилы, теперь сияет у них в крови и, пробудив в них храбрость, заставит сбросить наконец грубую оболочку разобщенности и распада, что чистые и обнаженные новообретенные их тела пустят новые ростки, устремляясь к новой жизни, вновь, к свету и ветру, навстречу чистым дождям, льющимся с небес. В этой радуге она распознала новый небесный чертог, вознесенный над всем этим дряхлым и хрупким упадком домов и фабрик и сметающий их своим победным величием, величием живой Истины, равной одному только Небу.

Дойдя до изображений Пиеты, она вдруг выпалила: — По-моему, они отвратительны! — Что? — рассеянно и удивленно переспросил он. — Эти тела и резаные раны на них, которые надо почему-то почитать. — Видишь ли, это Святые Дары. Они символизируют тело Христово. — Вот как! — воскликнула она. — Тем хуже! Не желаю я видеть твою разверстую грудь и знать, что я ем твое мертвое тело, даже если ты предложишь мне это сделать! Неужели ты не видишь, что это ужасно! — Но это не мое тело, а тело Христа! — Ну и что, все равно это ты! И отвратительно — упиваться мертвым телом и думать, что поедаешь его во время причастия. — Ты причащаешься тому, что это означает. — А означает оно лишь человеческое тело, поднятое на крест, искалеченное, убитое, а затем почитаемое как святыня — что еще оно может означать?

Медленно шел к концу ее последний год в колледже. Впереди маячили экзамены и свобода. Но на зубах скрипел пепел разочарования. Неужели и впредь будет так? Вперед манит какая-нибудь светлая перспектива, сияющий коридор, за которым мнится выход на свободу, но за ним опять оказывается безобразная свалка, очередная куча мусора и мертвого хлама. Вечно гребень горы, сияющая вершина, перевал, а там - опять мерзкий спуск в низину, где кишит убогая и бесформенная жизнь без цели, полная бессмысленного кипения.