Джонатан Свифт писал сатиры. Чак Паланик писал сатиры. Разница лишь в том, что Паланик свою форму не маскирует, а выпячивает - смотрите, отвратительный мир, в котором мы живём!
Вопрос абсолютной власти, вшитый в строки колыбельной. Вечный сон - смерть. Строки, которые даруют божественное начало. Дают возможность выбирать: кому жить, а кому умереть. Форма этой власти нежна: колыбельная - это голос матери, её нежные руки. Это не пули, не газовые камеры.
Карл поёт колыбельную в раздражении.
Элен — чтобы извлечь выгоду.
Нэш — чтобы получить извращённое наслаждение, доводя сам принцип власти до крайней, уже гниющей формы, где смерть перестаёт быть средством и становится фетишем.
Но самое интересное — не они по отдельности, а тандем Карла и Элен.
Он хочет власти, чтобы вернуть статус-кво. Консервация. Его насилие импульсивно: прихоть, усталость, раздражение. Он убивает не потому что хочет, а потому что может. Не думая, не взвешивая. Его мечта - остаться в тишине. Но ирония в том, что его слова эту тишину уничтожают.
Она - хочет власти, чтобы принести иное. Она действует целенаправленно. Расчёт. Цель. Деньги.
Одна смерть — во имя спасения сотни.
Одна книга — во имя спасения от сожжения тысячи книг.
Это не прихоть. Это революционное действие. Грязное, холодное, рациональное. Но абсолютная власть не очищает мотивы, она делает их необратимыми.
Большой Брат больше не надзиратель. Не смотрит за тобой. Поёт и пляшет. А что ему ещё остаётся?
В этом больше нет необходимости.
Гиперстимуляция, постоянный шум, навязывание потребностей и желаний. Нет промежутка для возникновения неправильной (любой) мысли.
Неуклонная эрозия навыков критического мышления. Позволение злоупотреблять своими наименее благородными наклонностями приводит к подрыву низменных эмоций. Это продукт - мышление реагировать и действовать, которое культивировалось корпоративной церковью, чтобы обмануть людей, заставив их думать, что они действуют в своих интересах и для самих себя. Это не так. Избалованные глупцы. Полные ненависти, необразованные, узколобые фанатики. Мы разучились думать. Мысль вытеснилась бесконечным шумом. Всякая попытка - порочна.
И вот здесь возникает Маркс — только как призрак.
Он писал об отчуждении труда, но Паланик показывает отчуждение мышления.
Эксплуатация больше не воспринимается как насилие. Она подаётся как выбор. Как свобода. Как развлечение. Человек искренне уверен, что действует по собственной воле - и именно в этот момент действует строго в рамках системы, которая его пожирает.
Абсолютная власть больше не диктатура.
Это сервис.
Не запрет, а разрешение.
Финал «Колыбельной» не предлагает выхода — и в этом его честность.
Паланик не верит ни в очищающую революцию, ни в добрую диктатуру, ни в правильные руки, которым можно доверить абсолютную власть.
Потому что проблема не в том, кто поёт колыбельную. Проблема в том, что она вообще существует.
И это ключевой парадокс:
слово, которое должно усыплять, убивает.
слово, которое должно утешать, становится приговором.
Колыбельная — не оружие в руках плохих людей.
Она — проверка.
И каждый, кто к ней прикасается, проваливает экзамен.
Паланик не даёт катарсиса, потому что катарсис — это ложь.
Это ещё одна форма развлечения.
Ещё один способ позволить читателю почувствовать себя очищенным, не изменив ничего. Здесь нечем очищаться. Здесь можно только признать.
Признать, что абсолютная власть всегда найдёт оправдание.
В выгоде.
В идее.
В любви.
И самое страшное — не смерть, которую она приносит, а то, как легко мы начинаем считать её допустимой.
Поэтому финал не закрывает текст, а разворачивает его наружу.
Колыбельная остаётся.
Слова остаются.
9 понравилось
