«Невидимые беды», выпуск №096

Овечка неподалеку тянул свой черный кофе без слов. Рофутонин расположился у его ног, уложив голову ему на колени; иногда Овечка перекладывал пряди его волос так или иначе, но в основном они оба оставались неподвижными.

— Мой дорогой, — Нунна улыбнулась и накрыла его ладонь своей. — Не страшитесь того, что вам предстоит увидеть или узнать. Там, снаружи, так часто бушуют холод и мгла. Но внутри…
Она переместила ладонь ему на грудь.
— Есть тот огонь, что проведет вас через любые невзгоды. Только прислушайтесь к нему, и вы обретете необходимые вам силы.

— Когда пятеро собираются вместе, — вдруг сказала Нунна, — это истинное благословение. Ради таких моментов — единения, выражения чувств, смеха — моя владелица и держала онсэн. Я счастлива, что могу быть частью этого.

— Мой отец, — Рофутонин в смятении отвернул лицо, — учил меня, что самурай — это человек, который храбрее всех живет эту жизнь. Он преданный и сильный, никогда не обидит слабого, и он…

— Вот как. Хочешь, чтобы я его оставил.
— Это его воля. Думаю, мы сможем навещать его, если захочешь.

— Воин должен уметь защитить свой дом. Но сейчас захватчики стали другими. Раньше ты сжимал в руке пистолет или меч, и был непобедим, а сейчас... Обманщики, что твои змеи, вертятся — попробуй достань такого острием меча. Болезни... — Кёичиро вдруг вспомнилась старое изображение женщины на алтаре. Старик замолчал. Привидение безмятежно наблюдало за ним. — Всему приходит конец.

— Ты плохо знаешь людей, — ответил Сэншу. — Порой из-за нужды им приходится совершать ужасные поступки. Отдать свою вещь — не самое страшное, что они могут сотворить в отчаянии.

— То, как ты воспринимаешь мир — и есть самый настоящий мир, — она развернулась. Теперь плывущий в глазницах туман смотрел на Овечку; он приблизился, чтобы заглянуть ей в глаза. Взгляд Кёичиро метался между ними, боясь пропустить какой-то момент, после которого произойдет непоправимое. — Наше восприятие — самое настоящее, что у нас есть. Ты заблуждаешься, маленькая овечка.

Память — сомнительная ценность. За нее цепляются только люди.

— Пытаясь оградить кого-то от сложностей, ты лишаешь его возможности научиться самостоятельно противостоять им, — проговорили вдруг справа.

— Я не верю в необычное, если ты об этом. Раз что-нибудь случается, значит, может случиться, а значит — явление обычное, — он не сводил глаз со струящихся за окном волн проводов.

— Ваш «мир», — Овечка смерил его равнодушным взглядом, — не больше, чем бесплотные мечтания, образ, наспех наклеенный на реальность. Это совсем не обо мне.

— Должно быть, весь мир держится на боли, — проговорил вдруг Овечка. Он не отводил взгляда, но его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. — Это единственная действительно вечная вещь.

Всякий из нас, хочет он того или нет, служит определенной цели, и суть этой цели кроется в пути, который мы выбираем.

— Всем нам приходится делать вещи, которые нас не интересуют. Такова взрослая жизнь.

Она — живое воплощение его воли остановиться, прекратить истязать и забирать жизни. Она — единственный свет, к которому он мог стремиться.

Кёичиро слишком хорошо знал этот сценарий. Он спотыкается на ровном месте и едва не падает. Ее теплые глаза смотрят на него с сожалением, быть может, даже с жалостью. Она протянет ему руку в следующее мгновение, как и все они, ведь женственность — это сочувствие, а сочувствие — это уязвимость, и… вторая часть окажется за ним.

— Якко, пожалуйста, — Сэншу мученически изогнул брови.
— Да-да-да. «Еще не время», это ты хотел сказать? Знаешь, что я тебе скажу, мой дорогой? — Якко ткнул в сторону Сэншу пальцем. — Ты слишком много думаешь о времени. Да и о себе. События происходят тогда, когда происходят, вот и все. Это и есть время.