Близости

Хочу быть в месте, где я буду дома. Но где это место, я не знала.

Я не ответила. Я молчала так долго, что у молчания появился смысл.

Потенциально мы — одна из тех пар, чье взаимопонимание обладает такой глубиной, такой давностью, что больше не надо ничего объяснять, наш быт устоялся сто лет назад, знание друг друга и наших отношений — абсолютно. И есть вероятность, что ни один из нас не расскажет второму, что произошло за эти два месяца. Они так и останутся слепым пятном в боковом зеркале наших отношений, и вокруг пятна мы будем искусно лавировать, пока это не войдет в привычку, пока мы не научимся вовсе этого не замечать.

Мелкотравчатый и заносчивый, но умеет шарить в потемках человеческих душ. В тех местах, куда обычные люди не суются. И это дает ему кучу власти, даже когда он заперт в камере.

Хладнокровие — не такое уж надежное и желанное качество, вот в чем я убедилась. Оно разъедает душу. Бывший президент — вот кто чемпион мира по хладнокровию. И все они примерно такие: и обвинение, и защита, и судьи, и даже другие переводчики. Они все профпригодны. У них подходящий для работы характер. Но какой внутренней ценой?

Я посмотрела вниз на свидетельницу и меня пронзило. До чего странно, я произношу её слова за неё. Так неправильно выговаривать слово "я". Это её "я", не моё. Вот местоимение, в котором для нас двоих нет места.

Я причастна к стиранию самой себя. Меня припрятали про запас.

Больше не видела причин там жить, мне оставалось лишь покинуть его дом. Я шла по квартире и собирала свое — вещь, вещь, еще вещь, я как бы изымала себя.

Задача — сделать так, чтобы где-то в пространстве между языками слова не отыскали отходного пути.

Я пытаюсь жить тут понезаметнее, вдруг подумала я, словно хочу показать Адриану: видишь, как легко я вплетусь в ткань твоей жизни, я не причиню никаких хлопот.

Каждый заслуживает справедливой защиты в суде, даже самый безнравственный преступник, даже творивший нечто несусветное, зверства, которые и вообразить-то сложно, от одного рассказа о которых многие из нас заткнули бы уши и зажмурились бы. А у адвоката нет права на такую трусость, ему или ей нужно не только выслушать, но и тщательно изучить все данные об этих зверствах, он или она будет дышать этим, жить в этом. Мы вообще такое выдержать не в состоянии, а для адвоката это жизненная среда.

Иногда персонажи смотрели прямо в объектив камеры, нет, конечно, неправильный образ, анахронизм, откуда у них камеры, — они смотрели прямо на художника. В этом было что-то немыслимо личное, ведь сегодня долгий человеческий взгляд — явление за пределами нашего опыта.

Случись мне тогда на вечеринке обмолвиться, что я работаю в Суде, возможно, у нас бы сложился совершенно иной диалог, Кеес показался бы мне человеком умным и сведущим, глубоко познавшим тот мир, куда я только начинала входить. Тогда, наверное, я была бы более открыта для его предложений, взяла бы у него номер телефона и уехала бы вместе с ним, а не с Адрианом.
Выходит, наши личности чрезвычайно изменчивы, а с ними и все течение нашей жизни — какая неудобная мысль.

История убедительна не когда она сложна, а когда она обличает.

...ведь мы себя по-разному воспринимаем в зависимости от того, смотрят на нас или нет.

Я намеревалась сказать ему многое, сто раз прокручивала в голове слова, которые, как мне казалось, должны быть произнесены вслух между нами, но сказала я только одно: я понимаю. Я иногда способна понять вообще все — в определенных обстоятельствах, про определенных людей. В этом моя сила и слабость.

Она помолчала. Знаешь, он ведь любит Мириам. Но трудно требовать от нее, чтобы она раз за разом принимала условия его любви.

Голландская империя стремительно расширялась, живопись того времени зачастую следует толковать именно в таком контексте. Если иметь это в виду, подчеркнутая домашнесть этих спокойных интерьеров смотрится совсем иначе. Она воспринимается как уход внутрь, как стремление повернуться спиной к бушующей снаружи буре.

Это не было лицо невинного или виновного — это было лицо, начисто лишенное глубины.